Сайт "МОСКОВСКИЕ ПИСАТЕЛИ" Списки
Произведения
Союзы
Премии
ЦДЛ
Альбомы
Хобби

Авторы Литвы на сайте Московских писателей


Clandestinus


ПрозаАфоризмыПоэзия

 

ПРОЗА

Смерть иллюзии

 

 Текут надежды слёзы, но... беспомощность!

 Тьма поглощает свет души, злорадствуя.

 С любовью нежной зрю своё спасение –

 Убита скорбь во мне!.. Освобождение!..

 

 В глубокой тишине все чувства спрятались;

 И горе сожжено слезами пламени...

 Не надо ничего мне – да и жив ли я?! –

 Жду смерти, но от страха нет покоя мне.

 

 Даррен, «Падший духом»,

 Вольный перевод

CLANDESTINUS

 

 «А вы абсолютно уверены ... что ваша теория не является

 всего лишь иллюзией – обыкновенным миражом, хотя,

 конечно, миражом и ослепительным?»

 

 Артур Мейчен, « Великий бог Пан»

 

 

Некто Ренат Гарсиа имел мечту. Чего же тут, спросите вы, занимательного или сколь-нибудь выдающегося; мечту свойственно иметь любому человеку – порою даже и не одну мечту, а сразу несколько. Мечтают люди о разном: кто – о покупке нового дома, а кто – даже и дворца; кто-то мечтает побывать на Гавайях, а кто-то – и остаться там навсегда; да мало ли какая мечта иной раз взбредёт человеку в голову! Мечта же Рената не была лишена некой оригинальности – он хотел жить в Элладе. Многие из нас нашли бы это смешным – ну, почему бы не отправиться в Грецию – и дело в шляпе! Это ведь совсем недалеко от Испании: сел на пароход – и готово! А там снял себе дом и живи, сколько влезет... Ха! Очень уж простыми были бы такие ваши рассуждения! Ведь Ренат хотел жить не в Греции, а именно в Элладе – ну, скажем, хотя бы за пятьсот лет до нашей эры. Ну, каково? Теперь вам понятно, какого рода у него была мечта? Бесспорно, бесспорно – из рода совершенно неисполнимых. Однако именно это никогда не пришло бы в голову Рената Гарсиа – человеку, который недавно отметил свой полувековой юбилей.

Ренат всю жизнь прожил совершенно одиноким – без семьи, без друзей. Дело в том, что это ни в коей мере не соприкасалось с его мечтой – ведь они непременно бы носили современную одежду, не говорили бы по-древнегречески, да и мало ли что. Они его совсем не воспринимали бы – и посему Ренат предпочитал одиночество.

Всё в этом мире ужасно раздражало его – техника, архитектура, люди; и он убегал на море или в лес, где ему никто не мог повстречаться; там надевал он на себя сшитую своими руками тогу, обувал сандалии и часами бродил в одиночку, вслух сам с собой разговаривая на классическом древнегреческом языке, который уже изучал, без малого, лет двадцать.

Гарсиа не принимал современный образ жизни человеческой цивилизации – он до глубины души был ему отвратителен со своими низменностями и пороками. «Люди разучились мечтать, – думал он, прогуливаясь по побережью среди низких деревьев. – Они – мертвы, и существование их иллюзорно.» Поводом для таких дум Рената было его недавнее письмо в городскую газету, в котором он призывал человечество к возвращению в Древний Мир, в царство идеалов. Он полагал, что мечта его вполне осуществима: для этого только стоит показать людям, среди чего они теперь живут – среди лжи, мещанства и низких пороков накопительства.

Ответом ему было жуткое молчание – никто не хотел возвращаться к Элладе, к её благородству – и Ренат впервые за полвека собственной жизни усомнился в реальности своей мечты.

Как же сложно ему было это сделать! Он лееял свою мечту чуть ли не с колыбели – и что же это? – получается, всё зря?! «Мечты других людей слишком слабы, – снова размышлял Гарсиа, – если они вполне могут жить и без них. Ведь если человек мечтает, скажем, о новом доме или автомобиле, то не перестаёт же он жить или ездить в старом! Однако он всё-таки останавливается иногда перед витринами магазинов строительных материалов или автодеталей и смотрит на них с надеждой... И всё же мечта такого человека слаба; он вполне мог бы обойтись и без неё – она ведь для него не более, чем украшение будущего. А о теперяшнем-то, о настоящем, сиюминутном, человек такой даже и не думает.»

Таковы были его рассуждения. Он не был таким, как все – он просто не мог ЖИТЬ без своей мечты; вернее, не мог себе представить её невоплощения в действительность, причём именно в ЭТУ секунду. Да, собственно, он и не считал её в какой-то степени мечтой – разве он СЕЙЧАС не прогуливается по берегу Средиземного моря в тоге и не говорит по-древнегречески с воображаемым собеседником – эллином по имени Эмпедокл? Разве не держит он в данный момент под руку свою невесту Елену – дочь аристократа Перикла? Конечно, это иллюзия; но что поделать, если она для него реальнее настоящего?!

Так вот и жил Гарсиа этой мечтой, в совершенном отрыве от реальности; особенно тяжёлыми для него были минуты «возвращения» - это когда ему приходилось снимать тогу и снова оказываться в городе двадцатого столетия с его людьми, техникой и прочим – Ренат даже скрипел зубами от ненависти к такому извращению культуры и человеческой природы. Ренат надеялся на чудо – а вдруг мир перевернётся и время забросит его в Древнюю Элладу!.. Да и чем ещё было жить человеку, каковым является он?

И вот, в один прекрасный день, Гарсиа ясно осознал, что вся его жизнь до сих пор – иллюзия. Это свалилось на него совершенно неожиданно; он вовсе не был к этому готов: несколько десятков лет он имел мечту, лелеял – неисполнимую, но как же он не понимал этого раньше! – надежду, и всё это тщетно! Никогда не жить ему в Элладе; не гулять ему по берегу моря в далёком прошлом; никогда не ходить ему на молитву в храм Зевса... Гарсиа был совершенно нормальным человеком, и поэтому прежде всего серьёзно подумал о самоубийстве – как-никак это было возможным выходом из создавшейся ситуации. Но нет, он не мог умереть, так и не побывав в Древней Элладе – ведь только ради этого он и родился! И уж не его вина, конечно, если мечта оказалась сильнее его самого!

Спасло его только совсем нежданное обстоятельство: в совершенно подавленном состоянии Гарсиа бесцельно блуждал в окресностях города, пока не наткнулся взглядом на лечебницу для умалишённых – трёхэтажное, мрачное, холодное серое здание за высоким металлическим забором. Это было настоящим спасением – разбежавшиеся ранее мысли Рената снова построились в ряд и он, улыбаясь, немедленно поспешил домой.

Он внимательно обдумал все эти мысли, одну за другой – всё надуманное чрезвычайно утешало, хотя и веяло от этого смертельным ужасом. «Если для человека мечта – всё, то он должен осуществить её – или он умрёт. – думал Ренат. – Но если эта мечта из рода несбыточных? Как же тогда?» – и он ходил по своей унылой маленькой комнатке – единственному убежищу во всей этой цивилизации, во всём двадцатом веке. – «Как же быть тогда, если человек не хочет умирать? Ведь он рождается для того, чтобы свою мечту превратить в реальность!» Однако теперь он отлично видел, что Эллада вновь НЕВОЗМОЖНА по очень многим и достаточно веским причинам; хотя бы потому, что никому она сейчас не нужна, а у него одного нет ни сил, ни средств для её восстановления... Боже, какая глупость! Но мечта владела им настолько сильно... настолько сильно он был заражён ею... Оставалось одно – СДЕЛАТЬ ИЛЛЮЗИЮ РЕАЛЬНОЙ. Выход, по мнению Гарсиа, из этого был всего лишь один – полное сумасшествие. В этом случае ему уже ничего бы не стоило гулять в тоге хоть по центру города – он гулял бы по Древней Элладе, окружённый обществом не современных людей, а настоящих эллинов. Время словно бы (да чего уж там «словно бы»!) изменилось, пошло вспять – и замерло как раз на необходимом ему отрезке... Чего же проще! Конечно, он был бы сумасшедшим; но ведь мир любого сумасшедшего не менее реален, чем окружающий его – вернее, последнего такой человек даже и не замечает; а говоря ещё проще и точнее – его попросту НЕ СУЩЕСТВУЕТ. В глазах сумасшедшего любая иллюзия становится реальной; следовательно, «реальность» умирает, исчезает, уступая своё место ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СУЩЕСТВУЮЩЕМУ НАСТОЯЩЕМУ. Это ли не путь к Элладе?!

И тем не менее Гарсиа было страшно – в кого же он после этого превратится? В идиота с отвисшей челюстью, подрагивающего телом при каждом движении и остановившемся на одной точке взглядом? Да, но ведь для него-то это уже будет нереально, иллюзорно – а попросту говоря, этого и не будет вообще: ведь нет никакого дебила – есть только симпатичный молодой эллин в тоге. Какое ему тогда будет дело до того, на что он станет похожим для людей? Хм... но ведь получается, что и все окружающие также станут эллинами?..

Подобные мысли, сомнения и выводы разрывали голову Рената Гарсиа – однако, пока он нормален, то следует продумать всё до мелочей. Пока он будет нормален... Да разве после... всего того, что он намеревается совершить, разве после этого он сможет хоть одну свою мысль объявить ненормальной?! Чепуха! – как раз-то после этого все его мысли будут пребывать в гораздо большем порядке, нежели теперь... в момент его «нормальности». Сейчас он, что ли, нормален – иметь мечту столько лет – мечту неисполнимую! – и теперь отказываться от её неожиданного воплощения?!

С точки зрения Гарсиа, рассчёт его был правильным – иллюзия обязательно должна умереть, но почему-то было страшно. В какую же пропасть он собирался прыгнуть без оглядки? Ведь возвращения-то не предвидится! Ренат вспомнил «Человека-невидимку» Уэллса и от души позавидовал этому Гриффину, исследователю: «Вот это смелость, будь я проклят!» Главная мысль книги, несомненно , не в том, что Гриффин открыл возможность устранения оптической видимости предметов – это второстепенно; главное в том, что он решился эксперементировать над САМИМ СОБОЙ – и в этом его подлинная смелость исследователя! Ему тоже было страшно; однако он всеми правдами и неправдами преодолел проклятую боязнь – и стал невидимым. Гарсиа поражался смелости этого человека; он даже забыл о том, что эта личность была выдумана писателем – для него, Рената, Гриффин был намного реальнее самого Уэллса. Да чего уж тут говорить – подчас и с нами, нормальными людьми, такое случается, когда мы увлечены новой интересной книгой.

Гарсиа подумал, что необходимого терпения для «сведения себя с ума» у него хватит, а вот как насчёт смелости... ей-то и предстоит питать терпение... Боже! Что он задумал? Не «свести», а наоборот – приобрести разум, которого у него до сих пор не было; или, скажем, был, но только иллюзорным. Caramba!* Если идею нельзя подстроить под жизнь, то жизнь следует подстроить под идею – конечно, если вы смелый человек и умеете смело мечтать. Не забывайте, однако, что Ренат Гарсиа был настоящим испанцем – со всей смелостью, благородством и горячностью этого народа: он решительно стукнул кулаком по столу и немедленно принялся за дело...

Целый вечер он провёл за литературой по психологии – Гарсиа внимательно изучал специальные методы по сведению человека с ума в короткий срок (эти материалы он обнаружил в неособенно секретных книгах  различных спецслужб и тайных медучреждений); их было огромное множество, но для этого требовалась или сурдокамера, или ещё что-нибудь в этом роде. Не мог он также создать в нестационарных условиях, т.е. у себя на дому, какой-либо постоянный, монотонный источник звука – литература очень рекомендовала это, уверяя, что это действует на нервную систему испытуемого потрясающим образом – это было тоже невозможно, и Ренат решил ограничиться всеми доступными средствами.

Через день он выкрасил потолок и стены комнаты в чёрный цвет; при этом он не постеснялся закрасить и окна. В городской библиотеке он набрал всевозможных книг по истории Древней Эллады; произведения Софокла, Аристофана и многих других авторов; справочников по культуре, политике и экономике тогдашнего государства; набрал философии – чего только он не приволок из библиотеки в свою комнату! Пожалуй, тут было всё, что хоть в малейшей степени касалось Древней Эллады. Стены комнаты он увешал фотографиями храмов и великих эллинов: так, чередовались Аристотель и Пантеон, храм Афины и Демокрит с Демосфеном. Всю мебель Гарсиа вынес из комнаты, разместив её в кухне и коридоре; в комнате, помимо огромного количества книг, остался лишь патефон, возле которого лежала гора граммпластинок – это была запись гомеровской «Иллиады» на древнегреческом языке...

Ренат решил приступать к делу незамедлительно: он оделся в свою тогу и сандалии, сел на пол и, включив патефон, взялся за одну из книг... Ласкающая его слух речь мгновенно ворвалась ему в мозг; глаза его жадно пожирали вязь возлюбленных букв; одежда мягко облегала тело... и он мечтал, мечтал...

Много недель он совершенно не выходил из квартиры; патефон его ни на день не умолкал. Гарсиа перечитал всё, что имелось у него в распоряжении – всю эту компилляцию красоты и мудрости древнегреческих авторов. Зная, что на нервную систему влияет частое недоедание, он постоянно морил себя голодом, принимая пищу раз в два дня. И с каждым днём ИЛЛЮЗИЯ УМИРАЛА – умирали машины, люди, весь двадцатый век – умирала навсегда. Гарсиа уже убрал со стен все фотографии: в них не было никакой нужды – изображённые на них люди давно сошли в комнату Рената, а храмы и площади вполне можно было наблюдать из закрашенных окон. Иногда Ренату словно удавалось что-то время от времени вспомнить – большие небоскрёбы, эскаваторы, супермаркеты – но он так и не понимал, откуда же эти воспоминания приходят к нему. Может, он ещё в прошлой жизни видел это? А может – и это вернее всего – он просто видел дурной сон? Псевдо-рассудок ещё несколько раз возвращался к нему, но Гарсиа гнал его прочь от себя – какого чёрта, мол, тут понадобилось иллюзии?! Прочь, прочь к чёртовой матери, χαιρετε!** Таким образом Ренат обретал реальность – он действительно показал себя смелой и терпеливой личностью – настоящий испанец!.. или, может, грек?.. Кто смог бы сейчас разобраться в этом до конца? Может статься, конечно, что вы признали бы Рената Гарсиа полным кретином – но только были б вы правы в своём «окончательном выводе»? А если бы, скажем, вы попали в Древнюю Элладу из современной Испании – в нашей одежде и тому подобное, да ещё и заговорили бы с Сократом по-испански – не приняли бы вас за идиота, а? Ха-ха! Вот вам и вся логика, segñores! Вот вы, вы можете представить себе такой отрыв от реальности? Ах, да – ведь вы не романтики... Жаль. А мечту? Мечту, настолько сильную, что говоря нашим языком, пожертвовать ради неё всем – разумом, жизнью, счастьем, свободой... Конечно, когда мечта исполняется, то это принято называть «счастьем», какая бы мечта не исполнялась. У каждого ведь мечты разные; тем более, нам никогда не понять мечты другого человека – мы никогда не поймём её подобно тому человеку. Так же мы никогда не сможем понять, и тем более участвовать в его счастье – если, опять-таки, это не покупка нового особняка в мавританском стиле и нас не принимают в нём на правах приглашённых по случаю новоселья – каким бы это счастье ни было. Счастье всегда духовно, segñores; оно, если можно так выразиться, трансцендентно, что ли... И согласитесь тогда, что счастье и приобретение нового автомобиля ничего общего между собою не имеют. Вот, вы назовёте Гарсиа сумасшедшим (это, естественно, сугубо ваша точка зрения) – но сумасшедший-то счастлив, а вы? Кому же, спрашивается, лучше: вам – в «реальности» или ему – в «реальности»? А пойти ради мечты, ради цели жизни на...

Итак, Ренат более не слушал патефона и не читал книг – необходимость в его работе давно отпала... отпала она и в самих книгах. Он прогуливался по комнате, обсуждая со жрецами возможный исход Саламинской битвы; и он был счастлив, бесконечно счастлив, что всё прошло не так страшно и совершенно безболезненно – псевдо-разум несколько дней назад вернулся к нему в последний раз. Счастливый Аристарх – так обращались к нему его друзья жрецы и философы – имел при себе только слегка омрачающие жизнь воспоминания о каких-то непонятных вещах, одеждах и... людях. В один прекрасный день «он» случайно вышел в коридор, где увидел своё отражение в настенном зеркале – на «него» приветливо смотрел двадцатилетний, симпатичный юноша-эллин в дорогой тоге, со жреческим жезлом в левой руке; в кудрявые волосы его был вплетён лавровый венок после недавно закончившейся олимпиады... Аристарх улыбнулся – и тут ему на память пришло странное сочетание звуков: РЕНАТ ГАРСИА. Юноша задумался о том, что бы это могло значить, но так и не смог ни вспомнить, ни понять этого. После он задумчиво переложил свой жезл в другую руку и спокойно спустился к морю по ступеням храма Аполлона. Он ещё раз задумался над непонятными звуками, которые были даже весьма трудны для произношения и тихо спросил у одного из гуляющих по берегу моря стратегов:

- Послушай, друг мой Сосипатр! Не можешь ли ты мне объяснить...

Высокий пожилой эллин улыбнулся молодому жрецу:

- Мало ли, что может присниться, юноша! Ведь ты совсем недавно проснулся!

Аристарх поклонился стратегу и виновато улыбнулся, глядя на море – к греческому берегу стремительно приближались несколько триер...*** Аристарх вошёл по колено в море и протёр водой глаза. А неподалёку народ собирался на форум.

 

 

* * *

 

 

Триумф

 

Моя тут Голгофа... И в поле – не пусто:

В Луны лучах виселиц много стоит;

Гордится пусть плотник своим искусством:

Творенье его – мою казнь совершит...

 

Восход Солнца – травы росистые сушит...

Вот, я место смерти своей увидал:

Священник молился за грешную душу,

Хоть знаю – напрасно он время терял.

 

Звони, брат, по мне!

Пусть колокол плачет! –

Проклятье меня

Верёвкой означит...

 

 Лейф Эдлинг,

«На краю виселицы»,

 Вольный перевод

СLANDESTINUS

 

 

Что ж, вот меня и вздёрнули; вот и конец мой наступил – для людей, конечно, а я теперь стал духом и из тела своего вышел. Летаю, так себе, повсюду, осматриваюсь; привыкаю к новому существованию после смерти. Боли вообще никакой не чувствую, как тело покинул, словно меня и не вешали вовсе. Как последний раз дёрнулся в конвульсии, так тело и оставил... И смотрю я на него уже со стороны – вид ничего, подходящий: глаза навыкате, язык высунут, лицо всё посиневшее – впрочем, я и при жизни красотой не особенно отличался, ничего не поделаешь! И вот теперь моё бедное тело болтается в петле – и странно! – мне ничуть его не жаль! Я даже не сожалею, что меня вздёрнули повыше к Небесам на несколько десятков сантиметров...

Правы были попы, когда утверждали, что у человека есть душа; что она покидает тело после смерти – иначе что же я представляю собой в данный момент? Чёрт его знает: ведь я уже существую вне тела, а там, может, и Суд Божий недалеко? Если так, то Отец Небесный мне, естественно, влепит по первое число за жизнь мою, телесную в прошлом. Однако теперь я чувствую какую-то радость и думать ни о чём не хочу – просто осматриваю лица любопытных: повесили меня, что называется, всенародно, на всеобщее обозрение...

Вот, около самой виселицы стоит священник – уже седеющая жирная туша, крестится себе... Уж не за упокой ли моей души, а? Не стоит, не стоит вымаливать мне билет в райские кущи – может, я и без твоих молитв туда попаду. Ох! Как же мне охота сейчас щёлкнуть его по носу, жаль руки отсутствуют! Я было уже подлетел к нему с таким намерением, да вспомнил, что я теперь... скажем, не живой. Обидно слегка, ну да ладно!

Палачи мои удалились закусить после работы в близлежащую харчевню – трупы повешенных им не в диковинку, они их по роду работы каждый день видят. Да и не только видят – создают, простите за юмор... Хорошие малые, дело сделали отлично; тут ничего не скажешь – профессионалы! И правда – чего же им тут делать; с чего бы не закусить после трудов? Толпа пусть глазеет... И она ещё глазеет.

В первом ряду любопытных стоит та самая ведьма с тёмными короткими волосами – её доченьку я и придушил, из-за чего и болтаюсь на... простите: тело болтается. А рядом с нею прокурор-подхалим; этот мне вообще в сотню раз непрятнее палачей – белоручка, приспособленец, хам впридачу. Обвинение в десяток строк читал по бумажке, выучить трудно! Щенок!.. Так, далее... адвокат-размазня. Ишь ты, рожу наел – чуть не лопнет! Так меня и подмывает плюнуть в его кротячьи глазки, да вот за неимением слюны... очень жаль...

Ну прямо смех разбирает, когда на все эти рожи смотришь сверху и внимательно; эх, ничего мне сейчас не стоит подлететь прямо к ним и выругаться покрепче в самые уши – да вот только не услышат, весь труд душевный пропадёт понапрасну! А ветерочек покачивает себе тело на верёвке – но что ему до того? И все глазеют на него, не мигают даже: до чего зрелище-то увлекательное! Так и пялятся в то самое место, где моя шея соприкасается с верёвкой... Ох, да если бы они перестали шушукаться и поняли, что в теле-то меня и нет уже давным-давно – вот взбесились бы, наверно! Оно и понятно – завидки заели бы... А ведь сейчас наверняка любой из этих подлецов осознаёт, что сегодня в центре внимания именно я – и никто более: ни судья, ни прокурор, никто! Сегодня главенствую только я – я выше всех их; за мною только они сюда и собрались – лишь на меня посмотреть... Как же не я в центре событий?!

Палачам, наверно, несколько обидно – пока я был жив, так они выступали наравне со мною, одинаково главными со мной фигурами. Но теперь-то, после смерти моей, они немедленно удалились; и, может статься, я очень ошибаюсь в том, что они отправились в трактир ради подкрепления своих сил – вернее всего, что они просто бежали от виселицы подальше, потому что устыдились собственного ничтожества на фоне меня, висящего трупа. Может и так, отчего бы... Повесили меня – и тут же смылись. Ну и, конечно же, с той самой секунды все замолчали, затаили дыхание – и глядели на меня во все глаза. Ну прям-таки немая сцена! Всё внимание – на главного героя! Триумф, чёрт меня возьми, настоящий триумф! Только ради этого стоило быть повешенным. Священник вот только раздражает меня немного – я от исповеди отказался, так он теперь за мою бедную душу молится вовсю – казённые, видать, судейские деньги отрабатывает... Да и как же иначе... впрочем, без духовного пастыря у народа ни единого праздника не обходится.

Вот и господин стоит с маленькой собачонкой – даже руки потирает от удовольствия: от какого выродка, дескать, мир избавился! Нет, друг, ошибаешься – может и выродка, но вот только совсем не избавился! Просто я перешёл на другой, недоступный для живых уровень; и, кстати, продолжаю смеяться над всеми вами даже отсюда, жаль вы не слышите – триумф мой был бы совершенно полным... Но, тем не менее, мне вполне хватает и этого! Достаточно того, что я сам знаю, насколько низки все на меня глядящие и насколько велик я сам! Эти растяпы узнают об этом несколько позже – ну, скажем, после смерти, аналогично мне; от истины всё-таки никуда не денешься! А тем не менее книги умные читают и частенько, по мне, задаются некоторые следующими вопросами: «Что же ожидает человека после смерти?», «Существует ли Бог?» Я бы, пожалуй, только одно у них хотел бы узнать: «Имеет ли право человек лишать жизни другого человека за что бы то ни было?» Право не знаю, что я услышал бы от них, но точно уверен, что неминуемо рассмеялся бы от этого ответа...

Впрочем, к чему же я сейчас это ввернул, а? Наверно, со злости: вон там, слева от виселицы, стоит какой-то подонок и жрёт пирожок! Вот свинья, так и жрёт – аж челюсти чуть не выворачиваются! И никакого ему нет дела, что несколько минут назад было убито человеческое существо, причём у него на глазах! Я эту скотину ещё при жизни, так сказать, заметил, когда палачи уже возвели меня на третью ступеньку и любезно предоставили возможность осмотреть мир в последний раз. Так вот эта жирная тварь мне сразу на глаза попалась и в мозгу отпечаталась. А когда меня отпустили, неподвижного, то он свой пирог  успел сожрать уже наполовину; а теперь и вовсе приканчивает, гад... И ведь нисколько не думает, что как-нибудь может оказаться на моём месте – жизнь-то полна всяческих превратностей и сюрпризов, всего не усмотришь... Да, эта пирожная душа даже вряд ли смогла бы умереть достойно – начал бы, скорее всего, брыкаться да кусаться... так что меж челюстей ему палку засунуть бы не помешало...

Ой, заговорился я что-то! Мысли не по тому руслу текут; снова злюсь, наверно... А что до закона и властей, то – признаюсь по чести – над ними я всегда смеялся, а теперь и подавно. Нет ничего смешней, чем чиновничья возня, вы не верите?! Тянут дело, а человеку на вулкане жить каково? И что делают-то эти бюрократы – да всего лишь бумажки по столу двигают из угла в угол... Моё дело, скажем, тянули ещё не совсем долго – полтора года. А чего, спрашивается, растягивать? Ведь я во всём сознался; и свидетели все на меня как один указали; да и ещё много чего – так за коим чёртом тянуть процесс? Мне отлично известно, что приговор мне вынесли сразу после того, как схватили – зачем же тогда мне следовало занимать камеру целых полтора года и таскаться на допросы один длиннее другого? Даже приписку о возможном изменении приговора сразу отвергли; так чего же, я спрашиваю, канителиться? Взвыли все хором: «Линчевать его!» - а за что линчевать-то? За убийство?! Эх, жаль одного – причины-то убийства никогда и не рассматриваются! Ну, изредка, может, при ОЧЕНЬ хорошем и добром судье... в моём же случае, как вы могли в том наглядно убедиться, этого не было ни на йоту. А побудительный-то мотив – это и есть самое главное, об этом забывать совершенно не следует...

Однако я снова забыл, что меня никто не может слышать... Стало быть, вешать народ будут по-прежнему, ничего с этим не поделать... А хорошо бы было – как это в одной революционной французской песенке поётся: «Кишкой последнего попа – царя последнего удавим...» Лихо, ничего не скажешь! Только вот следовало бы сказать не «царя», а «судью» - это, верно, было бы лучше... Цари сами по себе никому ничего плохого не делают; к тому же это как-никак благородная кровь, а судьи... выскочки все поголовно, если, конечно, вешанье людей не стало у них фамильной профессией, родовой... И где тут благородство? История знает множество, скажем, если не добрых, то, во всяком случае, приличных царей; но о судьях таковых – ничего подобного. Ну, если только царь и судья не совмещается в одном человеке; и лучший пример тому – премудрый Соломон... Впрочем, всё равно Соломон – царь; история прямо называет его «царь Соломон», а не «судья Соломон»! Вот так-то, мазурики! Нечего пялиться на труп, покачиваемый ветерком; нечего плевать на него; и уж, конечно, не стоит пожимать судьям руки после этого! Противно, противно, господа... Вот если бы вы все повисли вместо меня или хоть даже рядом со мной, чтобы скучно мне не было, да и потрепались бы о том о сём после смерти – поняли бы, насколько противны сии занятия...

А вы всё глазеете, и расходиться не думаете; и, знаете – это всё мне донельзя как на руку! Триумф-то у любого человека один – и я ни на что не променяю эту минуту! Смотрите же на меня, смотрите, мужчины и женщины! Можете плевать на моё бывшее тело; пусть даже священник креститься хоть до умопомрачения – сюда, сюда! И прошу никого не расходиться – этим вы доставите мне необъяснимое наслаждение; и чем больше вас будет, растяп и кретинов, тем больше я получу удовольствия... Аминь... Хе-хе! Подонки, очень жаль, что не имею чести говорить с вами в данную минуту – ох, и не повезло бы вашим ушам, ох, и не повезло бы! Клянусь душой, чёрт возьми её!

А сегодня я – самый настоящий триумфатор! Честное слово – ради этого СТОИЛО умереть! Для того, чтобы рассмотреть как следует всех этих людей – судей, священников, и прочих – в полнейшей их низости; хоть я и не гневаюсь на них особенно за свою смерть, но единственно для того, чтобы всю их низость увидеть свысока... с виселицы, коли вам так угодно. Например, будучи ещё живым, я никогда не задавался вопросом – каковы они, эти люди? низки или благородны? – я просто не обращал на это должного внимания; может, мне просто времени не хватало поближе познакомиться со своими родственниками по Адаму и Еве... Не знаю, но наверняка где-нибудь и есть люди получше этих, но только не здесь – последнее могу утверждать совершенно определённо! До самой смерти никто из них ни о чём не задумается; ни о чём более возвышенном, чем бесцельное крещение или жевание – не знаю, сам ли я чем лучше их, так как сам только после смерти стал смотреть «с высоты»... ну и, конечно, свысока – на них и на всё окружающее меня теперь... да и ранее тоже...

Но чего же теперь-то вспоминать о прошедшем! У меня ещё чёрт знает что впереди – однако теперешнее моё положение тоже довольно интересно и несказанно меня радует: я – триумфатор! Ну, пяльтесь же на повешенное тело, господа и госпожи Ротозеи, прошу вас! Вот... уже гораздо лучше! Сегодня я выше любого, лучше любого из вас; а особенно мне смешно оттого, что это вы и сами так явно признаёте! Так вам всем и надо! Хотели из меня сделать посмешище, но невольно получили повелителя – и как же я этим не воспользуюсь! Смотрите же на меня, смотрите! Бойтесь меня те, кто меня боялись или боится; смейтесь, потому что смешон был я, теперь и ранее; и в том не стесняйтесь – ни враги, ни друзья... Священник! Тебе очень нужна комедия с участием моего трупа? Тогда я разрешаю тебе ломать её, сколько влезет; сказанное относится также и к судье, и к потерпевшим, и даже к тому лицемеру, который украдкой утирает слезу платочком, одолженным явно напоказ у своей ярко накрашенной соседки... Я повелеваю – сегодня я царь и бог!

Я, собственно, даже и не ожидал, что на мою казнь соберётся столько народу. Чёрт возьми, это мне ужасно льстит – сколько почитателей и обожателей за раз! А я веду себя, как и подобает милостивому государю или богу: плюю на них, смеюсь над ними, унижаю – насколько божественная моя совесть это позволяет. Может, когда-нибудь я и мечтал о том, что неплохо бы возвыситься над толпой, над толпой серой и однородной; показать им, что Я – ЭТО Я, и никто другой. Теперь я даже не среди них – я выше любого! И нынче – нет-нет, а начинаю подумывать и даже припоминать – а не пошёл ли я на преступление только ради этого? Только ради того, чтобы хоть как-то возвыситься, показать всем, что Я – ЭТО Я; что я не равен всякому там встречному и поперечному; что, может, у меня особое предназначение; что я как-то обязан – и должен! – выделиться из общей массы уставших и успокоенных людей?! Сейчас, конечно, это может быть только моей догадкой, но чего же более мне просить? Да и бог с ними, с догадками – я же не пророк, и поэтому никак не мог предвидеть ни преступление своё, ни наказание; ни тем более состояние своё и мысли после смерти. А если уж смотреть в самую глубину, то ни я, ни любой преступник никогда и ни за что не сможет ответить точно на вопрос о своих побудительных мотивах...

Однако, вешу я здесь не для каких-нибудь философий, а для триумфа, раз уж такой случай представился. В философии я не силён – разве что языком потрепать, подобно собравшимся на казнь... А-а! Вот и палачи объявились... Что это они собираются делать со мной, вернее, с моим телом?.. Подлецы!!! Они, кажется, намерены перерезать верёвку!.. а что делать мне? Ну, скажите: чем я могу помешать ИМ в ИХ преступлении?! Говорят что-то судье, а тот... Ах, тот произносит перед толпой назидательную речь – смотрите, мол, так будет с каждым, кто пойдёт против закона и властей... Ох, баламут, если б ты видел себя со стороны – моей (потусторонней, конечно) особенно – да ты помер бы со смеху, глядя на себя самого! Хоть руками бы поменьше размахивал, оратор...

К самой виселице подкатили повозку. Один из палачей перерезал верёвку и мой бедный труп тяжело грохнулся оземь. Потом эти добрые молодцы, взявши меня за руки и за ноги, швырнули тело на повозку, после чего весьма небрежно накрыли его куском брезента. Люди, крестясь и охая, стали потихоньку расходиться по домам. Триумф мой закончился.

 

* * *

 

Зеркальный Храм

(Древнеегипетская рукопись)

 

Духи, которые нападают на людей,
Выходят из могилы,
Злые поветрия
Выходят из могилы,
Чтобы потребовать уплаты долгов
И возлияний в свою честь,
Они выходят из могилы.
Всё то,
Что подобно дуновению ветра выходит из могилы,
И есть зло.
(Первая ассирийская клинописная табличка)

Злой Дух, Злой Демон, Злой Призрак, Злой Дьявол,
Выходят из земли,
Выходят из подземного мира
На поверхность земли,
На небесах их не знают
На земле их не понимают,
Они не могут найти ни покоя,
Ни утоления голода и жажды.
(Вторая ассирийская клинописная табличка)

Преподобный доктор Монтэгю Соммерс,
«История Вампиров»

Этот папирус был случайно обнаружен в стенной трещине одного из дворцов фараона Сенусерта во время раскопок, ведущихся неподалёку от Великих Пирамид. Текст рукописи несколько сокращён и передан, по возможности, ближе к современной терминологии. Раскопки останков дворца в настоящее время продолжаются.

Перевод рукописи

 

Меня зовут Иннака. Я представитель древнего аристократического рода. Пока у меня есть время, я хочу изложить на папирусе всё случившееся, по возможности избегая неточности повествования и каких-либо сокращений. Времени очень мало.

Недавно мы – группа аристократов, недовольных фараоном Сенусертом – пытались поднять восстание и совершить государственный переворот. Причин для этого находилось достаточно. Тут была экономика – весь товарооборот государства был монополизирован фараоном, с чем не хотели считаться крупные торговцы, примкнувшие к заговору. Тут была и веская политическая причина – Сенусерт желал заключить союз с хеттами*, что нам, разумеется, было совсем не по душе. Имел место так же религиозный конфликт – ходили слухи, что фараон тайно поддерживает жрецов и служителей запрещённого культа Сэта**, а посему все недовольные тоже примкнули к нам – нас решили поддержать жрецы Амона-Ра*** с Верховным Жрецом Кагабой во главе. Словом, для переворота было ещё множество других поводов – Египет нуждался в лучшем правителе.

Нас было около пятидесяти знаменитейших фамилий, возглавляющих восстание. Меня, Джехути и Бату выбрали вожаками. Всё должно было свершиться через трое суток – причём свершиться успешно: мы располагали сильной армией, нас поддерживали агенты из-за границы. Однако, среди нас оказался предатель, который – да будет проклята его душа! – польстившись на золото Сенусерта, выдал ему весь заговор с головой. О, это случилось только вчера!.. Весь цвет египетской аристократии был уничтожен или брошен в темницы. Лишь нескольким нашим сторонникам удалось бежать – но разве за ними не следуют беспрестанно шпионы фараона? Разве они смогут вернуться в Египет до смерти Сенусерта?

Итак, я, подобно многим заговорщикам, был арестован и брошен в темницу Фив. Со мною в одном помещении содержались Джехути и Бата; кроме них – Менхуперра, историк-толкователь «Книги мёртвых»,**** двое братьев-писцов Хаперкара и Хори, командующие армией Египта Схетепибра и Анупу – всего восемь человек. К нам была приставлена усиленная стража. В темницу донеслись слухи, что Великий Жрец Амона-Ра Кагаба уже казнён. Массовые избиения процветали на улицах столицы. Люди прятались в домах и в тени оазисов – но не было места, где можно было бы укрыться от шпионов Сенусерта.

Совершенно неожиданно фараон распорядился переправить нас из столицы в пустыню – он явно опасался, что наши сторонники будут пытаться освободить лидеров заговора. Таким образом, нас рассадили поодиночке в закрытые колесницы – и ночью, усиленно охраняемых, доставили в пустыню, на запад от Великих Пирамид. Там находилась тайная резиденция фараона. Мы недоумевали, зачем Сенусерту понадобилось перевозить нас с места на место – не проще ли было бы попросту казнить нас ещё в Фивах? Ответа на это никто не знал; и вот через сутки, поздно ночью, мы были доставлены в один из подземных казематов под дворцом Сенусерта в пустыне. Нас опять собрали вместе и втолкнули в темницу, которая не имела никаких отверстий, кроме двери и освещалась единственным факелом на стене.

Когда нас развязали и охрана покинула помещение, я призвал друзей к твёрдости духа; сказал, что аристократия отомстит за нас, а может, и свергнет фараона даже в сей момент кажущегося проигрыша. Я знал, что вряд ли такое произойдёт, но дух моих друзей был полон борьбы и в темнице. Мы все знали, что подлежим смерти, однако было томительно ожидать, когда же фараон отдаст последнее распоряжение.

Усиленный наряд стражи приносил нам пищу раз в сутки; обычно это бывало вечером. У нас, конечно, не было окон, чтобы любоваться Солнцем, Великим Ра, но когда стража тушила факел, мы понимали, что там, наверху, наступала ночь; когда же двери темницы, громыхая, открывались и нам вносили новый факел – значит, на земле опять наступало утро. Мы очень скоро привыкли к такому распорядку – может, от безысходности, а может, от желания взглянуть в глаза самой неизбежности. Мы полагали, что нас поодиночке будут выводить на допросы, однако этого ещё ни разу не произошло. И мы коротали время в беседах, вспоминали прошлое и с каким-то исступлением думали о будущем. Время шло весьма однообразно в темнице, размеры которой составляли десять на пятнадцать шагов.

Первое событие случилось четверо суток назад: когда утром появилась стража, принеся с собою факел и укрепив его на стене, мы с удивлением обнаружили, что в темнице нас осталось только семь человек – Джехути исчез. На наши расспросы стража ничего не ответила – им было запрещено вступать с нами в диалоги – и мы пытались всемером решить загадку исчезновения друга. Само собою напрашивалось единственно верное решение – ночью, пока мы спали, его увели на казнь. О его возможном побеге нечего было и думать, ибо из темницы не было иного выхода, кроме двери, тщательно охраняемой людьми фараона; да и в случае побега неужели Джехути не поднял бы всех нас? О, нет, даже нашим сторонникам вряд ли было известно о месте нашего заключения!.. Джехути не появлялся – и мы окончательно уверились в том, что его душа уже пребывает где-нибудь на полях Иалу*****.

На следующее утро мы проснулись только вшестером – Схетепибра пропал, подобно Джехути. Мы решили, что, наконец, пришло время и нам расставаться с жизнью – каждой ночью фараон, теша своё удовольствие, казнит по одному заговорщику.  Следовательно, из нас уже никого не останется через шесть дней...

Хаперкара исчез на следующее утро, чем подтвердил правильность нашего предположения. Потом за ним последовала очередь Анупу... Каждый вечер после тушения огня мы прощались друг с другом, ибо не знали, кто и кого не досчитается с утра. Но во мне всё это время тлела, подобно углям на жаровне, какая-то мысль, ухватить которую я не мог по вине крайнего возбуждения. Вечером нам принесли еду и мы поели, после чего стали прощаться – ведь нас оставалось только четверо, а утром будет на одного меньше! После этого я лёг на пол темницы и – как это ни странно для нашего положения – спокойно заснул.

Утром наши глаза уже не увидели Бату – только миска с недоеденным мясом стояла на том месте, где ещё вечером уснул наш друг и товарищ. Мы вознесли за него молитвы Анубису, Птаху****** и другим богам, после чего в раздумьях разошлись по углам темницы. Я думал, что любая из трёх последних ночей будет моей последней – и потому был спокоен. Смерть меня никогда не пугала, ибо я знал, по какой причине вскоре предстану перед могущественным троном Осириса*******.

Я сел на пол, опёршись спиной о стену – и тут мысль, давно терзавшая меня, оформилась вполне ясно – и я уже не мог спокойно размышлять о смерти. Пропавшие друзья не были казнены – теперь я был твёрдо уверен в этом. Зачем фараону тащить на казнь спящего человека, да ещё и посреди ночи? Сенусерт любил всю помпу казни и никогда не упустил бы случая обставить её, как религиозную церемонию. Почему он не сделал этого днём? И, что смущало и настораживало меня более всего – как это можно было сделать ночью? Итак, нужно совершенно бесшумно открыть дверь; должны войти воины фараона, разбудить человека, вывести его из темницы – и всё это надо сделать беззвучно!!! Добавьте сюда неожиданное действие света нескольких факелов стражи и возможные крики ведомого на казнь – неужели мы не проснулись бы?! К тому же следует принять во внимание особую чуткость сна у приговорённых к смерти. Да мы просто не могли бы всего этого не услышать! Одна только дверь темницы распахивается с таким грохотом, что услышит и покойник... А может, всё-таки побег?.. Нет, я решительно отверг эту версию – стража спокойна, а значит, им известно обо всём. Не могут же они не видеть, что число узников с каждым днём уменьшается. Согласитесь, что это не тяжело заметить, когда в темнице не восемьдесят, а всего только восемь человек.

Здесь, определённо, что-то кроется; и тайна исчезновения наших друзей – тайна только для нас, но не для стражи. Я внезапно вспомнил, что любой мой сон в этом месте ни разу не сопровождался сновидениями. Меня это весьма удивило, ибо мозг человека, приговорённого к смерти, должен неминуемо работать и во время сна. Значит, на меня – да и на остальных – воздействуют каким-то образом извне, чтобы сон был глубоким и непрерывным. Только в этом случае из темницы можно вынести хоть слона в боевом облачении – никто не услышит. Нашим тюремщикам, следовательно, остаёться только одно – сыпать сильное снотворное в пищу; другого средства заставить нас спать мёртвым сном у них нет. Я решил проверить эту свою версию и потому не брать вечером ни крошки из принесённого съестного. Может, мне удасться разузнать, что случилось с моими друзьями...

Так я и поступил, несмотря на сильно мучивший меня голод: когда стража принесла пищу и забрала факел, я, оставаясь подобно моим друзьям в полной темноте, стал усиленно чавкать, изображая страстное поглощение продуктов. Через минуту мы пожали друг другу руки и разлеглись по своим углам.

Мои опасения получили подтверждение более чем наглядно – через некоторое время стены темницы стали содрогаться от храпа, издаваемого моими товарищами. Я решил проверить, насколько сильно действие снотворного и, подползя к Менхуперре, слегка шлёпнул его ладонью по ноге. Он спал, как и ранее. Тогда я достаточно сильно толкнул его и стал громко шептать ему на ухо: «Вставай, кругом измена!» – но мой друг даже не шелохнулся. И я стал нещадно тормошить его, дёргать за волосы – никакой реакции в ответ не последовало. Мои друзья спали непробудным сном – действие снотворного оказалось необычайно сильным и я не имел понятия, когда же оно заканчивается. Наверно, к утру – и без головной боли; это я хорошо знал по себе.

Итак, я лежал в темноте, ожидая чего-то – чего же? – что должно было пролить свет на таинственное исчезновение моих друзей. Время тянулось бесконечно медленно – и мучительно было ожидать того, о чём не имеешь ни малейшего представления.

Я находился в полном неведении относительно времени, которое прошло с момента моей попытки разбудить Менхуперру, когда вдруг услышал еле уловимый ухом звук щелчка. Внезапно в одной из стен темницы распахнулась потайная дверь – и на меня хлынул поток света. На пороге темницы, держа в рука факелы, стояли три фигуры – одна впереди и две сзади; последние в руках имели лёгкие носилки. Мне не пришлось затратить сколько-нибудь труда, чтобы при свете языков пламени разглядеть характерную одежду жрецов тайного и запрещённого культа Сэта, в которую были наряжены вошедшие. Значит, Сенусерт действительно имел с ними тесную связь, на что явно указывало их появление ночью в его доме, да ещё из тайного хода.

Они довольно громко говорили между собой, ничуть не опасаясь, что их могут услышать – ведь они вполне могли положиться на действие снотворного преппарата – и это было вполне оправданно, за маленьким, впрочем, исключением. Я наблюдал за их движениями сквозь опущенные ресницы и всеми силами старался не выдать в себе бодрствующего. Главный среди них – с золотым венцом на голове – указал пальцем на Хори и произнёс:

- Берите этого... За остальными вернёмся позже.

Его прислужники положили моего товарища на носилки и направились к тоннелю за потайной дверью, который мне был хорошо виден с моего места. Это был коридор, превосходно освещённый факелами – правда, я мог видеть его только до поворота – который вёл явно дальше, за пределы дворца Сенусерта.

- Идите, я вас догоню! – вдруг сказал старший жрец, поднимая факел над головою. Двое с носилками отправились по тоннелю и вскоре исчезли за поворотом; еле-еле доносились до меня их гулкие шаги. Тем временем жрец, вытянув перед собою факел, направился зачем-то к Менхуперре.

Я оценил ситуацию мгновенно – передо мной открывалась возможность к бегству. Конечно, я могу попасть в руки жрецов Сэта; я даже не знаю, куда ведёт подземный тоннель – но это был шанс испытать судьбу. Это – лучше, нежели сидеть в темнице, в бездействии ожидая неминуемой смерти. На поясе жреца висел кинжал – это значило, что я не буду совсем уж безоружен при возможном столкновении с врагами; к тому же я хорошо владею таким оружием. Правда, если против меня будет полсотни человек, то кинжал не поможет мне; однако я смогу продать свою жизнь по самой высокой цене.

Это решение сложилось в моей голове молниеносно – гораздо больше времени ушло на его описание: я вскочил с пола подобно священной кошке и в два прыжка очутился возле жреца, который никак не ожидал нападения в этом месте. Выбив факел из его рук, я вцепился ему в горло – и через мгновение всё было закончено. Я схватил кинжал и, – совершенно не знаю, зачем, – сунул за пояс имеющийся у него свиток тонкого папируса с письменными принадлежностями. Теперь они пригодились мне больше кинжала, но разве тогда я мог бы догадываться об этом?..

Выскочив в коридор, я осмотрел устройство дверного замка – он открывался нажатием на рычаг со стороны тоннеля. Когда я закрыл её, послышался едва различимый ухом щелчёк. Итак, путь мой был свободен – но куда он вёл?

Я медленно двигался по коридору. Дойдя до поворота, я осторожно выглянул – тоннель был пуст. Носильщики были далеко впереди – их уже совсем не было слышно. Вдалеке был виден ещё один поворот. С кинжалом в руке, весь в напряжении, я шёл по тоннелю, отмечая про себя, что, судя по пройденному расстоянию, я действительно миновал дворец фараона и сейчас нахожусь вне его, но только на подземном уровне.

Всего я прошёл около полумили, никого не встретив на своём пути. По сторонам от центрального коридора располагались другие, меньшие по ширине, однако я решил не сворачивать с главной дороги. Вскоре я услышал шум множества человеческих голосов, который приближался и становился всё яснее по мере моего продвижения вперёд. Я замедлил шаг и стал идти с большей осторожностью, оглядываясь по сторонам и назад ещё чаще. Так, осторожно ступая, я вышел к двум лестницам, одна из которых вела вниз, а другая – наверх. Поскольку человеческие голоса доносились снизу, то я решил остановить свой выбор на верхней лестнице и, пригибаясь, побежал по её ступеням до самого конца.

Я оказался на площадке, с которой мог посмотреть вниз и разузнать причину такого шума. Содрогаясь от страха, я сделал это – и только тогда содрогнулся от настоящего мистического ужаса.

Как я не умер после увиденного?! Каким образом я сохранил свой рассудок – дабы описать увиденное и услышанное ради тех, кто ещё только будет жить через три тысячи лет?! Да, несомненно, я остался в разуме только потому, что кто-то должен беспристрастно поведать нашим потомкам о том кошмаре, что таится в самом сердце египетской пустыни...

Я смотрел вниз – подо мною был словно грот, в котором было полным-полно людей. Их были тысячи, миллионы... А потом я догадался, что передо мною – Зеркальный Храм. Не людей были тысячи – тысячами были тут зеркала: они устилали полы, потолки, стены – всё без исключения! Лишь только очень сосредоточившись можно было понять, что людей во Храме не более шестидесяти – остальное было только иллюзией. Меня бросило в ужас: значит, Зеркальный Храм существует на самом деле; значит, это не сказка, которой египетские матери пугают своих непослушных детей?! Значит, действительно существует вне времени и пространства ужасное Общество Бессмертных, которое культивирует и множит Зло к последнему моменту прихода своего бога – злобного Сэта?! Я разглядел и его мерзкое изображение в самом сердце Храма, перед алтарём – каменную статую огромного Мендесского Козла, глаза которой горели ярким пламенем.

Как я понимал, это было собранием Общества Бессмертных Зеркального Храма бога Сэта. Один из жрецов – явно Верховный Жрец – воздел руки к статуе Мендесского Козла и вокруг сразу воцарилась тишина. Около его ног стояли носилки со спящим Хори. Вот с какой речью жрец обратился к собранию:

- Бессмертные во имя Сэта! Наконец-то прошла ещё тысяча лет. Успехи, которых мы достигли, превосходят все ожидания – Бог Сэт нами доволен! – при этих его словах глаза статуи запылали ещё ярче. – Мы достигли огромных возможностей в Тайном Исскустве. Мы – Бессмертны, и только ждём приказа нашего бога, чтобы захватить в свои руки власть над всеми землями. Мы научились управлять погодой; мы управляем человеком; мы ниспровергаем все законы бытия! Ничто не может остановить нас! Однако, богу Сэту кажется, что мы ещё не полностью подчинили себе мир – ещё не время появиться Злу в своём Ужасном Воплощении. Нам известно время. Это произойдёт через три тысячи лет, согласно нашим астрологическим рассчётам. И что такое три тысячи лет для нас, Бессмертных, которые неподвластны тлению и распаду? Мы проведём это время в дальнейших изучениях магии и служении Великому Злу...

- Жрец! – перебила его одна из фигур в одежде личной стражи фараона. – Я обязан доложить нашему повелителю о достигнутом вами за тысячу лет.

- Повелитель у нас один – Сэт! – злобно ответил жрец. – Что ж, расскажи Сенусерту о том, что ты видел здесь!

С этими словами он посмотрел на моего спящего друга, лежащего у самых его ног и воскликнул:

- Проснись и встань!

Хори вскочил на ноги без всяких признаков сна. Жрец сунул ему в руку кинжал:

- Ударь меня в сердце!

Хори, этот добрейший человек, никогда не сотворил бы убийства без причины; но он, ничуть не колеблясь, замахнулся на жреца. И когда он опускал руку, жрец громко воскликнул:

- Стой! – Кинжал замер на расстоянии ладони от груди жреца. – А теперь убей себя. – последовал его новый, равнодушный приказ.

Хори без промедления вонзил острую сталь себе в сердце и, обливаясь кровью, упал бездыханным к ногам бессмертного убийцы. Маг сделал движение рукой – и тело Хори вспыхнуло синим пламенем. Через мгновение от него ничего не осталось, даже пепла. Статуя Мендесского Козла довольно заурчала.

- Сэт принял жертву! – громогласно объявил жрец изумлённому от этого колдовства слуге Сенусерта. – Иди и передай фараону, что ты видел – и скажи, что это только пустяки. Бессмертные способны на большее... Фараон хорошо сделал, что принял нашу сторону – когда-нибудь он станет подобным нам. – продолжал жрец, оглядывая собрание. – Передай ему, что с юга идёт огромная песчанная буря, колоссальной силы ураган, который через несколько часов похоронит под толстым слоем песка Зеркальный Храм, дворец фараона и даже несколько не особенно высоких пирамид его предшественников. Для людей это будет выглядеть природным бедствием – ведь им никогда не станет известно, что ураган вызван нами для нашего плана! Мы, Бессмертные, погребённые под песком, выждем эти три тысячи лет в сердце пустыни. Мы будем творить и дальше дела Тьмы, совершенствуя технику, с помощью которой Сэт вместе с нами появится на поверхности и завладеет Вселенной... Над нами будут жить люди; будут сменяться цивилизации; рождаться и умирать различные религии – а мы будем здесь, глубоко от поверхности, и никто о том не узнает до нашего исхода... Но когда мы восстанем, – голос жреца ужасал своей торжественностью, – тогда Господство Зла будет безраздельным – и мы будем не слугами Его, а повелителями!!!

Собрание упало на колени перед статуей Мендесского Козла после его слов. Затем царедворец опять обратился к жрецу:

- Сенусерт говорит, что вы можете забрать остальных бунтовщиков-аристократов из темницы и принести их в жертву богу Сэту; а если у вас нет такого желания, то утром он сам насладится их казнью – Иннаки, их вождя, в особенности.

После этого собрание зашумело и стало расходиться в боковые коридоры, поэтому я не смог услышать ответа жреца касательно своей судьбы. Я спустился по лестнице в тоннель и двинулся обратно – мне было всё равно, куда направляться. Я прекрасно понимал – выбраться отсюда живым нет никакой возможности. Либо меня казнит фараон – либо я лягу на алтарь зловещего Сэта. А если не то и не другое – меня так или иначе погребёт под собою песок; я останусь в этом коридоре, пока не умру с голоду – ведь я не принадлежу к Бессмертным. И тут меня осенило: раз у меня есть свиток папируса, то я просто ДОЛЖЕН написать потомкам о сегодняшнем дне – вдруг они каким-нибудь чудом получат моё послание! Но где его спрятать? Здесь его неминуемо обнаружат и уничтожат жрецы; а ведь оно должно попасть наверх, хотя бы через тысячу лет! Я вспомнил о расщелине в стене моей темницы: там – владения фараона, которые вскоре будут засыпаны песком... Жрецы не найдут свитка, да и искать не станут. А там, может, моё предупреждение попадёт в руки людей оттуда, с поверхности...

Вернувшись тоннелем в темницу, я поспешно открыл потайную дверь. Там всё было по-старому: жрец лежал мёртвым так, как я оставил его лежать, а Менхуперра спал. Значит, никто не заметил моего отсутствия. Тогда я укрепил факел на стене темницы, закрыл потайную дверь и стал писать при ярком свете огня. Кинжал мой лежит рядом и я, при случае, обязательно им воспользуюсь...

Я написал то, что написал, и не знаю, сколько прошло времени; и что там сейчас наверху – день или ночь... Ах, как бы мне хотелось увидеть Солнце!!! Теперь я спрячу в расщелину своё послание людям будущего... Менхуперра спит, бедный... Мне кажется, что я слышу шаги врагов из-за какой-то из двух дверей...

 

(На этом месте рукопись обрывается. Из текста можно предположить, что либо автор покончил с собой на полу темницы, либо за ним пришли жрецы или cтража фараона, чтобы отвести его на казнь.)

 

Недавно с места раскопок были получены сообщения, что учёными обнаружена сеть коридоров-тоннелей, расходящихся от места нахождения манускрипта в разные стороны. Все они засыпаны песком. Наличие тоннелей на такой глубине позволяет предположить существование ещё более низких уровней, о которых упоминает автор свитка. Но, Боже, если это – правда, то что же должно открыться во время дальнейших раскопок! К тому же учёные в один голос заявляют, что папирус написан около трёх тысяч лет назад! Какие же ужасы ожидают человечество, если описываемые в рукописи события – непреложная истина?

 

 

 

 

 

За гранью бытия

 

Мои воспоминания сбивчивы и запутаны. Я не могу точно определить, где они берут своё начало, потому что иногда мне кажется, будто я прожил бесчисленное количество лет. Но бывают моменты, когда у меня возникает ощущение, что настоящее, в котором я существую, не более чем мгновение в бесконечном течении времени. Я полностью уверен в том, что самостоятельно веду свои записи, но даже не знаю, как смогу передать их. Однако меня не покидает неясное ощущение, что странное и, без сомнения, ужасное посредничество сил потустороннего мира поможет услышать моё послание там, где я хочу. Что касается моей личности, то тут я и сам уже не располагаю точнымии сведениями.

 

 Х. П. Лавкрафт, «Книга»

 

Предуведомление корреспондента

«Нью-Йорк Таймс»

 

В результате бурения литосферы Марса с целью взятия проб грунта на химический анализ, экипаж «Маринер-21» стал обладателем таинственной находки – металлической пластины неизвестного (но явно неземного) происхождения, испрещённой непонятными знаками, которая была выброшена буром на автоматический конвейер вместе в другими образцами горных пород «красной планеты» с глубины семидесятиметровой шахты. Астронавты немедленно переслали странный предмет на Землю автопилотируемым спутником, где дальнейшим исследованием находки занялись специалисты крупнейших университетов страны по уфологии* и аэрокосмонавтике. Был собран конгресс учёных-дешифровальщиков – никто из них не сомневался, что крайне аккуратно обработанная пластина матового цвета (размером 60х60х1,5 м) несёт на себе какое-то послание явно неземной цивилизации. Поэтому вполне объяснимо граничащее с ужасом удивление учёных на заявление лингвистов, будто бы текст пластины выполнен на арамейском** языке! Перевод его занял считанные часы, хотя это ещё более завело конгресс в область не поддающейся никакому объяснению тайны. К тому же лабораторный анализ пластины добавил загадок и химикам – они даже не смогли отнести этот металл к более или менее изученным элементам системы Менделеева: ни на какие электромагнитные поля он не реагировал и во взаимодействия с пробными химическими соединениями не вступал. Специалисты с досадой могли только констатировать его непомерно тяжёлый атомный вес.

В настоящее время в конгрессе не утихают самые фантастические и противоречивые споры по поводу возникновения таинственной пластины в недрах Марса и её назначения – ибо геологический возраст грунта, из глубин которого был извлечён предмет, составляет около 175000 лет! Хорош парадокс – послание на языке, который возник только 170000 лет спустя, да ещё и на другой планете! И уж совершенно неразрешимую с точки зрения современной науки представляет сам расшифрованный текст неизвестного автора.

Конечно, всё можно было бы объявить грубой подделкой в рассчёте на дешёвую сенсацию, если бы не тщетные попытки химиков хоть приблизительно определить металл, послуживший материалом для создания пластины. Может быть, тайна эта будет раскрыта в будущем – а может, и никогда. То же касается и самого текста пластины, который мы любезно предоставляем читателю в точном переводе на современный английский язык.

 

Перевод текста пластины

 

Один-единственный вопрос продолжает волновать меня с прежней силой; и как будто ответ на него стал для меня целью моего проклятия. Ибо совсем не помню, кто я; откуда прибыл в эту сияющую Полусферу и сколько времени прошло с момента моего появления здесь – эти вопросы уже давно замучили меня и я оставил их в покое. Мне никогда не снились сны о моём рождении, детстве или юности – о том, что старость ещё далека от меня, я могу судить по развитой мускулатуре своего тела и коже без малейшего намёка на дряблость или морщины. Лица своего я тоже никогда не видел – даже во снах.

Я – человек. Эту уверенность мне придаёт разглядывание собственного тела. Я сравниваю его с образами людей из моих многочисленных снов и нахожу полную идентичность наших оболочек. Из всех языков и алфавитов Вселенной, которые я выучил во время своих тяжёлых сновидений, мною был выбран именно этот – и никогда не смогу ответить почему. Хотя это даёт мне надежду, что, может, когда-то он являлся моим родным языком; может, когда-то я был евреем или сирийцем? Уже не помню; и за прошедшие сотни тысяч (а может, гораздо больше?) лет, как я ранее упоминал, меня ни разу не посещали сновидения касающиеся меня самого.

Находясь в этой сияющей, непонятной мне до сих пор по своему назначению Полусфере я совершенно потерял учёт времени и уже давно душа моя не знает ни настоящего, ни прошлого, ни будущего... И только во снах своих я освобождён от этой вечно мучающей меня задачи – восстановить причины и следствия случившегося со мною... и вне меня. Как случилось, что я стал невольным свидетелем разыгравшейся в моих снах космической драмы вневременного континуума?! И сколько я не возносил молитв Химерическим Богам Вселенной – все они оставались без ожидаемого в мучениях ответа... и эта сияющая Полусфера сводит меня с ума, целую вечность сводит меня с ума... Я – вечный пленник этой Полусферы; и она с ревностью тюремщика заботиться обо мне. Тысячи лет я постоянно находил человеческую пищу на полу около себя – два серебрянных блюда с явствами и золотой кувшин с амброзией. А потом я устал; прошли тысячи лет, прежде чем у меня появилось желание умереть. Я никогда не видел тех, кто доставлял мне еду; это происходило в то время, когда я забывался своими тяжёлыми наркотическими снами, вяжущими сознание подобно густому пчелиному мёду...

И я взбунтовался, решив ничего больше не есть и умереть; но спустя тысячи лет с удивлением обнаружил, что совсем не испытываю чувства голода! Пища не была нужна мне – и в ту же секунду я с ужасом осознал, что больше не являюсь человеком в принятом смысле этого слова.

Также неудалась и моя попытка покончить с собой, когда я осознал новую – кошмарную! – фазу моего вечного существования: стены Полусферы, бывшие весьма твёрдыми при касании их рукой, немедленно размягчались, становясь при этом эластичными, мягкими и вяжущими, словно... (непонятное слово, которое можно было бы перевести как «вата» или «хлопок» - примечание переводчиков), когда я в отчаянии бросался на них головой. Моё бессилие устрашало меня – неужели я был обречён бессмертию, реальность которого заключалась в сияющей Полусфере – истинной преисподней в моём понимании! – а забвение знаменовалось чудовищными сновидениями? В них я погружался в далёкое прошлое Земли, когда невыразимые Боги Ужаса были свободными и беспрецендентно передвигались по планете; я видел кончину Солнечной системы в далёком будущем, когда эти Боги Ужаса снова восстали. Я путешествовал по галактикам, наблюдая их формы жизни, которые поначалу казались мне чудовищными; когда же, во снах, я становился одним их этих монстров, говорил на их языке и постигал их сверхвременную мудрость, то наступало временное успокоение, при котором я даже перенимал их образ мысли... И только лишь пробуждаясь я вспоминал их ужасную манеру общения и дрожал от открывшихся мне кошмарных истин, которые ещё встречаются кое-где на Земле в виде запретных книг и рукописей, тщательно охраняемых от непосвящённых.

А там, во снах, словно давным-давно забытая реальность, возникали передо мною постройка Великих Пирамид в дельте Нила и Октябрьская революция в России; атомная катастрофа Третьего тысячелетия с ужасными последствиями ядерной зимы для оставшихся на планете существ и мезозойская эпоха населяющих глубины первобытного океана громадных ящеров; рождение христианства и падение великой династии Цинь – всё это словно безостановочно вращалось со сверхсветовой скоростью в моём бедном, потерявшем начало и конец истории, воспалённом от смены сновидений мозгу... А ещё до того, когда самой Вселенной не было и впомине, или даже после того, когда она была напрочь поглощена своими же «чёрными дырами», освободясь от мучительного, агонизирующего существования, была и продолжает быть сияющая Полусфера с таинственным содержимым – мной. Начались и закончились все религии; не было того, кто мог бы их исповедывать – но я был и пребывал до самого начала и после истечения Вечности.

Время от времени – может, каждые сто тысяч лет – на полу моей Полусферы появляется (не знаю, откуда – наверняка это заслуги моих невидимых тюремщиков!) металлический лист и алмазный стиль***; и я уже в миллиардный раз пишу то же самое, что и теперь. А потом эти лист и стиль исчезают так же внезапно, как и появляются – но в это время я крепко сплю. Цель этого мне неизвестна; равно как и цель моего нахождения в сияющей Полусфере. О, если бы я узнал о том, то сразу бы вернулся туда, откуда был ранее взят, но не могу. Ибо нет больше времени, и я всё чаще и чаще проваливаюсь в глубокие сны: огромные мегаполисы чуждых человеку галактик окружают меня своими неровными циклопическими формами; внеземные образцы жизни – пугающие разнообразием, вселяющие в душу трепет своей холодностью, антропоморфностью и гигантизмом; сверхдревние и сверхновые цивилизации, всё сильнее поглощающие меня своим ненасытным чревом... и эта проклятая сияющая Полусфера... и эта кошмарная бесконечность... О, Боги, в каком же из снов я останусь навсегда, найдя там убежище от бесконечно продолжающегося ужаса?!

 

Исповедь сэра Генри

 

Моря бороздя, дабы новых земель

Просторы себе покорить –

Отправлены церковью сотни людей,

Чтоб завоеванье свершить.

И благословляет на длительный бой

Себя крестоносец-пират;

Средь них – джентельменов удачи – любой

Ждёт благ от судьбы и наград...

 

Конкистадоры* – жадны до алмазов:

Сделают всё, что священником сказано.

Конкистадоры – рыцари горести:

Бойня и смерть – вот причины их гордости.

 

 Рольф Каспарек,

«Конкистадоры»,

 Вольный перевод

СLANDESTINUS

 

 

- Войдите, Томас. - раздался из-за дверей спокойный голос его преосвященства. Томас толкнул двери от себя и шагнул в личные аппартаменты епископа. Тот, лёжа в кровати под балдахином, сделал входящему молодому священнику приветственный жест рукой и улыбнулся. Томас слегка поклонился ему и замер в двух шагах от кровати.

 - Томас, я хочу, чтобы вы немедленно отправились к сэру Генри Моргану** и приняли у него исповедь... Он лежит на смертном одре – подобно мне самому – и страстно желает облегчить свою душу. Видит Бог, я и сам был бы рад навестить старого друга, но... – епископ мученически возвёл очи к потолку. – Словом, не теряйте времени, Томас! – и его преосвященство закрыл глаза, давая этим понять, что аудиенция закончена.

Экипаж, запряжённый четвёркой епископских лошадей, доставил Томаса ко дворцу сэра Моргана во мгновение ока. Большое количество народу находилось в этом здании – священник узнал среди них сестру губернатора, несколько известных банкиров и негоциантов; дамы прижимали к глазам кружевные платочки. Люди переживали; горе на их лицах было очень явным и искренним.

Дворецкий провёл Томаса в покои сэра Моргана на втором этаже; ещё в дверях он громким голосом возвестил  о прибытии в дом священника. После этого он удалился, закрыв за собою дверь.

Томас мельком оглядел ослепительное убранство огромного зала – статуи на пъедесталах, картины, канделябры на каждом углу – и, несколько пригнув голову от такого великолепия, подошёл к большой кровати. На ней возлегал седой человек; только голова его и руки лежали поверх тёплого белоснежного одеяла. Глаза старика были открыты; увидев приближающегося священника, он произнёс скрипучим надломленным голосом:

- А, заместитель его преосвященства!.. Возьми кресло вон из того угла и садись рядом со мною – может, чего и расскажу... Эх, жаль, что сам епископ не смог появиться! – горестно выдохнул старик.

- Его преосвященство находится на положении подобно вашему, сэр Морган, – ответил Томас, придвигая кресло к кровати и опускаясь в него. – Ему осталось совсем немного, чтобы предстать пред Ликом Всевышнего...

- Знаю, знаю! – перебил его старик, складывая трясущиеся руки на груди поверх одеяла. – Слышал уже, что ему осталось недолго – иначе он сам пришёл бы ко мне... как и в те старые добрые времена, когда он был семинаристом, а я – простым юнгой...

Священник слушал его не перебивая, слегка наклонившись корпусом к постели умирающего – старик, несомненно, стоял одной ногой в могиле, но глаза его сияли как у молодого повесы, спешащего на свидание с возлюбленной. В них было столько силы, что молодому человеку стало даже как-то неудобно – и он снова опустил свой взгляд к полу.

Голос исповедующегося скрипел, как старый перетёршийся морской канат:

- Детство и юность можно оставить... несколько украденных из бюро отца монет, на которые я купил леденцов и несколько забеременевших от меня лондонских красавиц в счёт не идут... А потом было море! О, если б у меня была такая возможность – прожить свою жизнь снова – я тысячу раз так и поступил бы, клянусь громом! Хотя частенько было тяжеловато – я начал юнгой, как и наш епископ начал с простого клирика...

Услышав довольно необычное для исповеди начало, Томас принялся усердно молиться за обращение к Богу грешной души; старик же, ничуть об этом не подозревая, с воодушевлением продолжал:

- А затем... Затем было шестнадцать городов, подвергшихся нашей атаке с моря и дочиста разграбленных. Только Панама была захвачена мною дважды! Мы курсировали вдоль побережья Караибского моря – и ни один испанский галеон, идущий на родину по серебрянному пути***, ни один город или остров не смог противостоять огненному урагану нашей эскадры! Ни один француз или голландец не мог проскочить мимо нас, не получив сотню дыр в борту и не затонув где-нибудь в синем море... Да, вот это были времена! Это было моё время! Мы делали такие бесстрашные вылазки на сушу, что и сам дьявол готов был завидывать нашей смелости! Индейские плантации боялись нас, как огня; гарнизон любого испанского форта молился Богу от радости, если мы проплывали мимо и не оставляли от него мешка углей... О, если б ты мог это понять, священник, что значит налететь нежданным смерчем на испанскую или французскую эскадру и взять её на абордаж! О, сколько же незаменимых людей было потеряно в сражениях – Эдвард, Кровавый Меч, Стенси... спроси меня, и я смогу безошибочно назвать тебе имя каждого джентельмена удачи, павшего при атаках на Панаму, Санта-Крус или в океане! А сколько ещё славных ребят закончили жизнь в битвах со свирепыми индейскими воинами или на виселицах Европы – да у тебя волосы встанут дыбом, если я поведаю тебе о жизни и смерти каждого из этих молодцов...

 - Простите, сэр Морган! – не выдержал поражённый Томас, распрямляясь в кресле. – Но ваше повествование напоминает скорее не смиренное и покаянное таинство исповеди, а тщеславное бахвальство своими преступлениями против людей и Всевышнего!

Хрипение лежащего в постели на мгновение смолкло; и вновь Томас был ослеплён невыносимым блеском глаз умирающего:

 - Да что ты говоришь, юный служитель Господа?! Я прошёл настоящий ад – и после этого ты судишь меня за то, что я миновал его горящие тропы?! Послушай меня – где б ты был, если б Англия не вознеслась надо всем миром? Ты имеешь массу денег, отличных лошадей и спокойно позволяешь себе разъезжать по всему свету, гордясь тем, что ты – англичанин! Вспомни, кому удалось сделать Англию грозою для других держав? Мне, Кидду, Уолсингему, Дрейку, Ингленду**** и другим подобным нам людям. Из-за того, что мы рисковали своими головами, сделав Англию тем, чем она является, ты говоришь мне о моём тщеславии? Это история, священник, твоя и моя история... И не говори мне, что Бог был против этого – ведь, в конце-концов, весь мир лежит в ногах Великобритании. Разве не Бог уничтожил «Непобедимую армаду»?***** в Ла Манше всего лишь за одну ночь? Разве не Он был на стороне англичан против короля Филиппа?****** А ты мне толкуешь о моих преступлениях против Него? Опомнись, священник! Оглядись – ты находишься не в камере смертников, а в покоях уважаемого человека, несколько дней назад ещё исполнявшего обязанности губернатора... Вот если бы я исповедался тебе перед повешением, то, возможно, всё было бы иначе... А если ты поплавал бы со мной хотя б полгода вместо того, чтобы протирать сутану в семинарии, ты не стал бы судить мои деяния с такой женской истеричностью... Пожалуй, ты ещё скажешь мне, что из простого юнги стать адмиралом флота Её Королевского Величества Елизаветы – грех и преступление? Молись, юный богослов, на таких людей, как я – ибо чем ты был бы без меня? Ты идёшь со своей религией и наукой теми тропами, которые проложил я – с саблей в руке, с пистолетом за поясом... А награда за всё – деньги, слава, почёт... и Великобритания, раскинувшая крылья надо всем миром! А теперь уходи... – старик откинулся на подушки, поскольку в продолжении своей речи он почти сидел на кровати. – Уходи... дай мне спокойно умереть... и передай привет епископу...

Томас поднялся с кресла и кинул последний взгляд на пиратского короля, который, по-видимому, уже позабыл о присутствии священника в своей опочивальне. Молодой человек прошёл через зал и с силой открыл тяжёлую дверь...

- Какой же была ваша встреча с великим сэром Морганом? – спросил его преосвященство, когда Томас появился на пороге его аппартаментов. Томас печально улыбнулся:

- Это напомнило мне легенду о дьяволе, решившем совершить исповедь – грехи-то он свои сосчитал, а вот покаяться в них – отказался... А ещё, ваше преосвященство, он просил передать вам привет.

Епископ оживлённо приподнялся в кровати на одном локте:

- Пожалуйста, Томас, откройте вон тот шкаф и наполните два бокала...

Молодой священник сделал просимое и протянул бокалы епископу. Тот с хитрой улыбкой взял один из них и приподнял его над головой:

- Второй бокал – ваш, Томас... За сэра Генри Моргана! За английское мировое господство!

 

 

Звезда по имени Мария

(Фантастический рассказ)

 

 Святая Мария, Матерь Божья,

Молись о нас, грешных,

Ныне и в час смерти нашей.

Аминь.

 

Из литургической молитвы

 

 

Можно сказать, что он ничего не имел. Не было ни большого жалования, ни круга знакомых, ни семьи, ни роскошных аппартаментов. Всё его богатство заключалось в просто обставленной однокомнатной квартире, за которую он с грехом пополам платил хозяевам, живя зачастую по нескольку месяцев в долг. Зная о его бедности, но полагаясь на его честность, последние даже не требовали платы за чердак, где, собственно, он и проводил все свободные часы, предпочитая одиночество праздному шатанию по городу в послерабочее время.

Там, на чердаке, возле единственного слухового окна, размером с вдвое сложенную газету, помещался старый телескоп, рабочий стол с несколькими астрономическими книгами, толстая засаленная тетрадь, заложенная посередине огрызком карандаша. В тёмном углу помещения стоял стул с сильно полинявшей обивкой. Это и был его мир – мир бедняка, куда не допускались даже оставшиеся немногочисленные друзья: никто и никогда не проникал в сие святилище. За столь одинокий и аскетический образ жизни знакомые именовали его Монахом.

Монах был искателем. Нет, поймите правильно – не искателем приключений. Он действительно был Искателем. Теоретический поиск занимал весь его день – даже во время работы в шумной конторе, - тогда как поиск практический отнимал большую часть ночи. Уже много лет он изучал карту звёздного неба, отыскивая созвездия на ночном небосклоне; много лет он, недоедая, покупал нужные книги по астрономии; много лет он видел ночное небо только в телескоп...

Однако что же искал наш милый, но явно безумный герой?

Он искал Звезду! Звезду, которая не была нанесена ни на одну карту и не имела названия. Самую яркую. Самую красивую. Нет, не то что он верил в неё – он был убеждён в её существовании.

Фанатизм Монаха в отношении Звезды проявился уже давно; и если это было болезнью, то у него не хватало времени задуматься об этом, ибо его постоянно отнимали поиски Звезды. Каждую ночь, шныряя своим телескопическим взглядом по ночному небу, Монах чувствовал, что долгожданное открытие уже не за горами – и терпеливо ожидал Божественной Милости для встречи со Светилом. С годами его вера в Чудо окрепла настолько, что он скорее отрицал бы себя, нежели существование Звезды.

И вот однажды, жаркой сентябрьской ночью, он увидел странное свечение в созвездии Большой Медведицы, в самой середине Хвоста. Однако это не было сиянием Мицара или едва различимой точкой света Алькора. Это была новая Звезда!

Лихорадочно наведя в небо телескоп, Монах убедился в своём открытии – чуть влево от двойной Мицар-Алькор сияло новое светило. Часы показывали 2:22. Раньше Звезды не было: Монах мог бы поклясться в этом, как и любой другой астроном. Её не было ни на одной из звёздных карт; её вообще раньше не было. И теперь она – есть. Его Звезда. Звезда Монаха.

Он боялся отойти от телескопа; боялся, что она исчезнет – ведь счастье всегда так коротко! Но опасения его были напрасны – Звезда не исчезла ни на следующую ночь, ни через неделю...

Он разговаривал с ней; желал ей «доброго утра», рассказывал о своих бедах и радостях, а Звезда слушала, время от времени отвечая на только ему понятном языке своим мерцанием, переливаясь всеми цветами радужного спектра. О, это не было монологом со стороны человека, как могло бы показаться, это был настоящий диалог вполне понимающих друг друга существ.

Монах дал Звезде имя – Мария. Странно, почему же до сих пор никто не именовал так ни единой звезды? В этом бесхитростном сочетании звуков он открыл всю Тишину и Любовь Космоса.

Почему же именно Мария? Монах и сам не знал: как-то само собой это имя сложилось в его голове и своей Звезде с таким названием он послал первый воздушный поцелуй...

Катастрофа разразилась в самом начале октября. Взглянув в небо, Монах не обнаружил Звезды на обычном месте. От неожиданности и горя покачнувшись, задев локтем телескоп, он упал в обмороке на пол... Придя в себя, Монах, в слезах бесполезно ломая руки, простоял у телескопа до позднего утра. Так – впервые за всю жизнь – у него появилась мысль о самоубийстве...

На работе он был неказанно рассеян и беспечен, чем заслужтл выговор от начальства. А ночью всё повторилось – он искал потерянную Звезду. Она исчезла бесследно. Как не было её на своём месте, так отсутствовала она в любой точке небосвода.

Ночь за ночью старенький телескоп обследовал небесные просторы в поисках утерянной Звезды. Монах буквально во всём – снаружи и изнутри – стал соответствовать своему прозвищу: он страстно молился, постился и со слезами надежды и боли призывал Силы Небесные смилостивиться и помочь ему: «Мария, прекрасная Мария, явись мне! Ангел мой, Свет очей моих, Радость моя! Не оставляй меня, ибо не жилец на свете тот, кто не может более созерцать Твоего сияния!»

И насколько разум несчастного затемнялся, настолько крепла его вера в Чудо.

Так прошло шестьдесят шесть ночей. Монах с трудом справлялся с работой, почти не ел и не спал. И что только поддерживало жизнь в его слабеющем теле?!

...Той ночью он вновь, обезумев, шарил объективом своего телескопа по доступному периметру Космоса. Но всё было напрасно. Случайно взгляд его, затуманенный слезой, скользнул по лежавшим на подоконнике часам – они показывали 2:22. Монах тяжело вздохнул, словно вспоминая первое объятие утерянной возлюбленной...

Как вдруг... Вдруг он ясно расслышал стук в дверь. Он встрепенулся, ничего не понимая. Рванувшись к стене, включил маленькую лампочку под потолком... Кто же посмел нарушить многолетнее одиночество узника старого чердака? Нет, он не ослышался – стук повторился дважды, а затем...

А затем дверь, скрипя, отворилась, и в его каморку вошла неописуемой красоты женщина: стройная, в белом роскошном платье. Длинные чёрные волосы мягко обрамляли её милое лицо и волнами ниспадали по груди и плечам. Она сделала шаг к Монаху, который совершенно потерял возможность двигаться, и, вытянув руку, улыбаясь, легонько коснулась его растрёпанных волос. Мелодичным звоном колокольчиков наполнилась маленькая каморка, когда незнакомка произнесла:

- Здравствуй, милый! Меня зовут Мария... Ты искал меня – и нашёл. Ты звал меня – и я пришла...

 

 

 

 

 

Слёзы Великого Инквизитора

 

Один я здесь... В кромешной темноте

Свободы жду, роняя  горьки слёзы...

Но проклятое время – замерло;

Смерть – это Жизнь другая... И молю я

Как милости, всего лишь одного –

Дай Смерть мне в одиночестве, о Боже!..

 

Лейф Эдлинг,

«Одиночество»,

Вольный перевод

CLANDESTINUS

 

 

...Раскат грома ещё не успел затихнуть, когда на город обрушился нескончаемый поток воды. Капли её оглушительно застучали по крышам, окнам и подоконникам старых и новых домов; струи её стремительно пролагали себе дорожки на стёклах – мытых и уже давно не чищенных – жилищ богатых и бедных горожан. Тяжёлые капли с шипением падали на мощёную камнем площадь перед Дворцом Инквизиции, разбиваясь о булыжники с громким хлопком и разбрасывая вокруг себя серебристую пыль... Плакало небо, плакала земля, плакали каменные статуи Судей Израилевых – Гедеона, Самсона и других, украшавшие собою широкую мраморную лестницу во Дворце Священного Трибунала; плакали несчастные узники в его глубоких и мрачных казематах; плакало, казалось, всё живое и неживое. Но Томас де Торквемада ничего об этом не знал. Он, Томас де Торквемада – мужественный человек, потомственный дворянин, брат Ордена Святого Доминика – ни о чём не догадывался. Он, Томас де Торквемада – Первый Великий Инквизитор Испании и королевских колоний Нового Света, духовник Его и Её Величеств, влиятельнейшее лицо в государстве – ничего этого не видел. Стоя на коленях перед распятием в одной из маленьких часовен дворца, доступа в которую никто, кроме него, не имел, Томас де Торквемада был занят своим, куда более серьёзным делом – Великий Инквизитор... плакал!

Честное слово, этот могущественный и страшный человек, облечённый неограниченной властью и вызывающий у людей панический ужас, плакал – тихо, с короткими всхлипываниями и стонами – подобно маленькой обиженной девочке! Что же могло так сломить смелого испанского идальго; что же бросило его на колени в этой маленькой, едва освещаемой несколькими свечами часовне? Какие заботы могли одолевать Первого Великого Инквизитора, человека, который в силу занимаемого положения мог не бояться будущего и не вспоминать о прошлом? Что? Что заставило Томаса де Торквемаду проливать такие горячие слёзы, стекающие по измождённому от долгих постов красивому лицу и падающие сквозь сжатые пальцы на пол и на его белоснежную рясу доминиканца?*

Первый Великий Инквизитор плакал от жалости к жертвам Священного Трибунала. Ему было бесконечно жаль тех, кто ещё вчера – по его приговору – был сожжён на центральной площади Мадрида; он смертельно скорбел о тех, кто сейчас ещё находился под следствием в тюремных камерах зловещего Дворца Инквизиции, посреди ужасных орудий пыток; он мучился жалостью к тому, кто ещё ни о чём не подозревал, но на кого уже (может, в данный миг!) соглядатаи Трибунала строчили донос, безвозвратно отдающий человека во власть кровавого государственно-церковного аппарата... Томас де Торквемада проливал искренние слёзы жалости о каждом, кто хоть как-нибудь испытал на себе объятия этого «ада на земле»; перед его распухшими от слёз глазами вставали из памяти – словно призраки из могил – тысячи и тысячи сломанных человеческих жизней, погубленных в пламени костров; замученных на дыбе, в страшных тисках «железной девы» или «испанского сапога»**, брошенных пожизненно в камеру размером в два квадратных метра; утопленных, раздавленных, четвертованных...

«Боже мой, Боже!.. Когда же Ты положишь конец этим нечестивым пыткам и ненужным людским страданиям?.. Когда же Ты соблаговолишь установить на земле Своё Царство Истины и Любви; то Царство, которое Ты проповедовал Сам и доверил проповедовать дальше Святой Римской Церкви?.. Боже мой, Боже...»

Великий Инквизитор Испании вспоминал тысячи женщин и девушек, погибших только за донос по обвинению в колдовстве. О Господи, да сколько ещё можно верить в эти средневековые сказки?! Да разумно ли утверждать, что материя может изменяться от каких-нибудь там заклинаний или наговоров?! Неужели Пьетро Помпонацци*** и другие гуманисты Ренессанса не доказывают полнейшую абсурдность всех этих суеверий?!

А все эти бедные учёные, которые погибают в лапах Супремы**** только потому, что пытаются донести до людей ещё более широкий взгляд на План Божьей Мудрости и Творения? За что же люди так противятся науке и Возрождению – не на благо ли человечества Господь дал ему Великий Дар – Разум? Не следует ли уже давно признать, что гуманистический прогресс ведёт именно к Истине и Любви?!

«Боже мой, Боже!.. Прости Трибуналу того доктора, который сгорел на костре только потому, что с успехом применял сарацинские лекарства для лечения больных, тогда как христианская медицина была совершенно бессильна противопоставить себя языческой... Прости ему также и того философа, который ничуть не умалил Твоего Величия и Мудрости, предположив, что Земля, как меньшее небесное тело, вращается вокруг большего – Солнца... И того мечтателя, что осмелился сделать крылья... Боже мой, Боже!.. Прости...»

Голова Великого Инквизитора Томаса де Торквемады склонялась всё ниже и ниже к коленям; худые плечи его сильно вздрагивали. Когда же закончится эта Эра Кровавого Террора, мучений и преследований ни в чём не повинных людей?! Когда же провалится под землю этот Священный Трибунал вместе со всеми своими инквизиторами, адвокатами, доносчиками и палачами?! Когда же, наконец, на площадях вместо аутодафе***** будут полные весёлого крика и гомона шумные базары и ярмарки; когда же люди вздохнут полной грудью, перестав бояться доноса из-за угла и следствия без свидетелей?

Томас де Торквемада плакал также и от жалости к самому себе. Почему же именно он – Первый Великий Инквизитор? Разве он когда-нибудь добивался этой кошмарной должности – за что же Судьба навязала ему сию ужасную роль Палача и Убийцы? Почему государство так нагло взяло на себя привилегии Церкви и теперь таким безжалостным образом чернит Её святое имя и назначение? Он, Томас де Торквемада, никого не хочет пытать и убивать. О, если бы окружающие только догадывались о том, какое у него доброе и отзывчивое к чужому горю сердце... Он всегда был тихим мальчиком и спокойным юношей; рядясь в одежду Святого Доминика неужели он должен нести людям свет Евангелия не на примере собственной любви, а какими-то иными методами? Сам Святой Доминик никогда не прибегал к насилию над инакомыслящими; а ведь от его горячей проповеди Христа обращалось такое количество неверных и еретиков! Любить надо, любить и прощать...

«Боже мой, Боже!.. Будь проклята Супрема, отнимающая жизнь Твоих тварей; будь проклято государство, а с ним и Их Величества, использующие духовную власть для своих мерзких политических интриг; будь проклят и я сам, ибо не имею выбора...»

Один во тьме часовни, Великий Инквизитор плакал здесь уже не в первый раз. Только ничего от этого не менялось. Посмей он хоть намекнуть на то, что думает – и жизнь его, его двух младших сестёр и престарелой матери будет немедленно закончена на аутодафе Мадрида по обвинению в одержимости Дьяволом и антигосударственном заговоре. О, если бы это могло хоть что-то изменить! – Томас де Торквемада не задумываясь отдал бы жизнь за мир и спокойствие на родине! Но... ничего не изменится. После него на должность Великого Инквизитора будет выбран другой несчастный, который так же часто будет являться в эту часовню и проливать горькие слёзы отчаяния и жалости... А толпа – тупая толпа! – никогда об этом не узнает и этого не поймёт; толпа жаждет крови, жаждет зрелищ, жаждет костров и расправы над себе подобными... Уже трижды Духовный Суд был недоволен его, Томаса де Торквемады, мягкими приговорами, когда костры заменялись им на пожизненное заключение. Как скрежетали зубами адвокаты, врачи и палачи Инквизиции!.. Последний случай дошёл даже до Хуана и Изабеллы.****** Как?! Потворствовать ведьмам и еретикам, проявлять мягкость и снисходительность?! Враги Бога и государства должны быть немилосердно уничтожены и память о них должна быть предана забвению. А не то... кто же будет не уверен в том, что Великий Инквизитор не действует заодно с еретиками?..

«Боже мой, Боже!.. Если бы я мог выбирать между Адом и адской Смертью!.. Ведь Смерть – это Жизнь, но другая... А я – совсем один в этой тёмной часовне, тёмном Дворце, тёмной стране, тёмной Вселенной... О, если бы я смог умереть, Господи: если бы Ты был так милостив ко мне!.. Смерть и Одиночество... Смерть и Одиночество... Святой Доминик, отец, помолись обо мне, грешном...»

Томас де Торквемада, Первый Великий Инквизитор, плакал в тёмной часовне при погасших свечах. Никто и не мог предположить, что под этой белой рясой Братства Св. Доминика, в этом содрогающемся от рыданий теле находится такое нежное, мягкое и любящее сердце... Завтра на площади снова состоится аутодафе; завтра в подземных казематах Дворца снова будут пытаемы – «допрашиваемы» – несчастные жертвы, которые станут бесприкословно своим палачам возводить обвинения на себя и других; завтра снова Томас де Торквемада, Великий Инквизитор Испании, будет восседать в главе Трибунала среди массы извергов и дураков, судящих жизнь и смерть человека на основании «показаний», вырванных под пыткой... И опять Великий Инквизитор станет наместником Сатаны, надев на лицо каменную маску непроницаемой жестокости к «врагам веры и государства»; и опять его деяния будут прославляться как богоугодные и душеспасительные...

А затем, по прошествии какого-то времени, он снова появится в этой часовне. И будет плакать... Ибо человечество жаждет крови – оно без неё просто не может. И роль кровавых палачей оно навязывает людям даже с очень добрым сердцем. Таким, как Томас де Торквемада, плачущий один в тёмноё часовне, в тёмном Дворце, в тёмной стране, в тёмной Вселенной...

 

* * *

 

 

 

Сорокалетний вальс

 

Всё проходит.
Соломон.

 

Сегодня он пришёл в парк, как обычно – в шесть вечера. И – как обычно – его скамейка оказалась незанятой. («Последим, подождём!») А зачем он здесь? Да так – людей посмотреть, себя показать. Да помечтать... Что же вы себе думаете, сорокалетнему человеку и помечтать-то не о чем? А вот и напрасно. Такое занятие любому возрасту подстать; а уж старому холостяку – в особенности.

Солнце светит вовсю; ветерок легонько ласкает листья старых тополей...

А, вот и женщина идёт – прямо к его скамейке! Молодая, симпатичная, её тёмными длинными волосами ветерок тоже играет...

Она вполне могла быть бы его женой – почему же нет? Походка ровная, каблучки мило стучат, руками не размахивает; видимо, из интеллигентных. Глаза карие, большие, манящие... А ведь ему всего сорок... («Ну, вот, она и ушла...»)

Позавчера тоже была история: какой-то легко покачивающийся подросток попросил сигарету. (Нет, конечно, сам он не курит – упаси Боже!; однако для подобных ситуаций пачка сигарет и спички у него всегда наготове в левом кармане пиджака.) Паренёк присел рядом – лет шестнадцать, веснушчатый, с дрянными очками на носу. («А что – вполне бы мог быть моим сыном.») Поговорили. Парень-то – наркоман или ещё с какой-то проблемой; всё о тяжёлой жизни говорил заплетающимся языком, курил. Плевал себе под ноги. Вставая со скамьи, дружески хлопнул по плечу: «Ну, ладно, батя, счастливенько!» («Ступай, ступай, сынок!»)

А неделю назад случилось... ну вообще манна небесная! К нему на скамью подсела девушка – лет двадцати, светленькая, худенькая; и ребёнок с ней – розовый мальчик, лет двух. Из другого города приехала с сыном к бабушке погостить; вышла погулять в парк – погода-то какая хорошая! Верно, погода замечательная; а сколько народу вокруг! И все смотрят на него: «Ах, какая чудесная семья – отец с дочкой; да и внук на его коленях ползает...» («Счастливец!») И вправду: разве у него нет времени? Ведь ему только сорок... Можно ещё и семью создать.

Впрочем, всё равно он придёт сюда завтра. На эту же скамью. Если, конечно, будет хорошая погода. Посидит, отдохнёт. Людей посмотрит. О семье подумает – ведь ему только сорок. Разве совсем уже поздно? Завтра – это почти то же, что и сегодня. Или вчера. Или год назад...

* * *

 

Omnia exeunt in mysterium*

Когда солнце закатилось над лесным спокойным озером

И туманы зависают лёгкой призрачною тенью –

Волки чествуют Царицу: то – Луна со светлой проседью –

Диссонансом воя-плача ей свершая поклонение...

 

Дэниел Филз,

«Тьма... и её объятия»,

Вольный перевод

CLANDESTINUS

 

 

Прошло более полутора часов, прежде чем я окончательно уверился в том, что безнадёжно заблудился в дремучем трансильванском лесу. Утром я вышел для короткой – как мне казалось поначалу – прогулки; совершенно бесцельно я следовал по тропинкам и просекам, оставшимся после местных охотников и лесорубов, пока с удивлением не обнаружил, что давно потерял из виду последние следы присутствия человека в этих местах. Конечно, мои коллеги по экспедиции, расположившись в деревне Валиянку лагерем, обязательно хватяться меня через некоторое время и, возможно, организуют массовые поиски совместно с румынскими крестьянами и нанятыми носильщиками – только вот когда это случится... к тому же я не представляю своего направления, иду ли я от человеческих селений вглубь леса или же наоборот. А между тем над лесом неумолимо зависали вечерние сумерки; я продолжал идти наугад, не представляя себе, чем закончится моя самовольная отлучка из лагеря и по-прежнему не слыша ни одного знакомого звука – будь то стук топора, выстрел из ружья или человеческий голос. Я успокаивал себя тем, что поиски мои, разумеется, идут уже вовсю – только вот будут ли они продолжаться глубокой ночью? Профессор Хопкинс будет ужасно зол на меня, простого ассистента исторической кафедры; да и остальные коллеги, несомненно, наговорят мне массу нелестных слов... эх, в душе я даже пожелал, чтобы это случилось, по возможности, скорее.

Ночь зависла над лесом как-то стремительно, подмяла его под собой и навсегда – как показалось мне – накрыла своей беззвёздной мантией. Холодный туман пронизывал меня до костей, а ещё к моим чувствам заброшенности, одиночества и отчаяния примешивался панический ужас – он появился ниоткуда, но креп и усиливался с каждым моим шагом в эту тёмную неизвестность. Я боялся волков, хотя, как ни странно, ни одного животного так и не попалось мне за целый день моего блуждания по лесу – впрочем, даже самой первой встречи с хищником для меня было бы достаточно: я был не вооружён и больше десяти часов не имел во рту маковой росинки. Я боялся мистических существ, которые, – как известно из древних румынских поверий, – обильно населяют эту область Карпат: вампиров, оборотней и ведьм, подстерегающих заплутавших путников беззвёздными (я с ужасом воззрился на небо) ночами, заманивающих их в свои берлоги и наслаждающихся их свежей кровью. Я боялся идти дальше, ибо не представлял себе, куда иду. В скором времени я попросту замер на месте от одолевавшего меня кошмара, который состоял из всех перечисленных мною ранее страхов – и в ту же секунду я узрел ИХ. Они – волки? вампиры? ведьмы? – мелькали среди деревьев; носились по воздуху, исторгая истошные, леденящие душу нечеловеческие вопли, звериное рычанье и хохот охотника, видящего, как его дичь, наконец-то, запуталась в расставленных сетях... Этот кошмар, это жуткое до умопомрачения видение продолжалось целую ночь – а я так и не сдвинулся с места; я не могу, не хочу и не сумею объяснить случившегося – или не случившегося? – со мной, потому что когда я пришёл в себя, то стоял на том же месте, где, насколько помнится, остановился в последнее мгновение... Вокруг меня находилось множество людей: профессор Хопкинс и все члены нашей экспедиции с удивлёнными лицами; испуганные с виду румынские крестьяне, поминутно крестившиеся и направлявшие два пальца правой руки в мою сторону; не менее перепуганные носильщики... Все они уверяли меня, что со мной не всё в порядке; что я потерял много крови; что я часто лишался сознания и кричал, призывая на помощь Силы Небесные – и ещё много-много чего. Я не верил ни единому их слову, а они убеждённо и единодушно уговаривали меня провести несколько недель в ближайшей больнице небольшого городка – уже и не помню, с каким названием – под надёжным присмотром врачей, а то и в ближайшем полицейском управлении – под надзором не менее бдительных стражей закона. Они в один голос доказывали мне, что в деревню я вернусь совершенно не таким, каким покинул её сутки назад; что со мной что-то произошло во время моих ночных блужданий по лесу – какая-то невиданная доселе и непонятная трансформация, объяснения которой до сих пор не может дать ни медицинская, ни богословская точка зрения. В лучшем случае, говорят мне они, я просто сошёл с ума и всё мне предвиделось – и мой утренний уход из лагеря, и ночные путешествия сквозь дебри трансильванского леса. Они говорят, что мне угрожает огромная опасность, которая через меня угрожает всему остальному человечеству. Я пережил, утверждают они, сильное психологическое потрясение, не раз лишаясь сил от избытка воображения и недостаточности мозговой деятельности – только я им не верю, ибо всю ночь, как уже упоминал, простоял посреди холодного леса на одном месте. И если они не прекратят давить на мою психику, то мне придёться всех их...

 

* * *

 

Эту рукопись мне пришлось силой отобрать у одного из особенно буйных пациентов – под кодом Х-С-6D – нашей специальной военной лаборатории. Разглашение её за пределами нашей институции ведёт к самым роковым последствиям. Также, если она попадёт в руки понимающих людей – руководству Отдела Особых Исследований придётся плохо. Поэтому вместе со своей припиской передаю рукопись Х-С-6D Вам, полковник Дельта, поскольку именно Ваша группа несёт ответственность за эксперимент над данным пациентом. Позволю себе повториться, что рассекречивание данных по этому предмету повлечёт за собой неописуемые последствия для новых экспериментов Особого Отдела.

 

Заведующий специальной военной лабораторией,

доктор паранормальной медицины

Омикрон

 

* * *

 

Диалог Солуса и Альтера*

(Из видений настоящего и будущего)

 

«Монос:

Сначала два слова... касательно общего состояния человечества в ту эпоху. Ты припомнишь, что двое или трое мудрецов из числа наших пращуров – мудрецов разумом, а не славой мирскою – отважились усомниться в том, что термин «улучшение» подобает прогрессу нашей цивилизации...

Через длительные промежутки появлялся какой-нибудь великий ум, который видел в каждом шаге вперёд практической науки некий шаг назад в смысле истинной полезности...

Среди прочих странных идей обрела почву идея всеобщего равенства... были предприняты безумные попытки установления всеобщей Демократии.

Но это зло по необходимости было рождено главным злом – Познанием. Человек не мог и знать и подчиняться.

Тем временем выросли бесчисленные города, громадные и задымлённые. Зелёная листва увядала под горячим дыханием горнов. Прекрасный лик Природы был обезображен, словно после какой-либо мерзостной болезни... мы сами уготовили себе гибель извращением нашего вкуса, или, скорее, слепым небрежением развития его в школах...

Для того чтобы род человеческий не прекратился, он должен был, как открылось мне, испытать «новое рождение».

И тогда-то... мы стали каждый день погружаться в грёзы.»

 

Э. А. По, «Беседа Моноса и Уны»

 

С о л у с: О чём же мы говорили, дорогой Альтер?.. Ах, да – об этой тонкой, едва ощутимой грани, которая отделяет собою сон от реальности... И знаешь, её прелесть – и одновременно кошмар, на мой взгляд – заключается именно в непредсказуемости поведения личности спящего человека. В реальности ты можешь вести себя по строго запрограммированной схеме – ты ешь, пьёшь, лжёшь и тому подобное лишь потому, что не можешь вести себя иначе. Ты лжёшь, например, потому что говоришь со своим врагом, которого надо обмануть. Или говоришь правду, потому что общаешься с другом. Все твои поступки берут своё начало в прошлом. Настоящее, Альтер, всегда диктуется прошлым.

Во сне же ты – непредсказуем. Во сне у тебя нет и не может быть прошлого. Ты можешь сказать правду врагу и соврать другу. Ты можешь находиться в пустыне целые сутки и не захотеть пить – или, находясь на Северном Полюсе, изнывать от жары. Вот, пожалуй, и вся разница между сном и реальностью. Во сне напрочь отсутствует модель мира и бытия, которая постоянно сопровождает нас в реальности.

А л ь т е р: Ты хочешь сказать, Солус, что разница между сном и реальностью заключается только в отсутствии причинности – или, согласно твоим словам, прошлого? Если я тебя правильно понял, то получается, что я ем вследствие того, что голоден или чувствую холод, потому что действительно холодно... Но разве это не так?

С о л у с: Конечно! Но ведь мы говорим не о реальности, где лишь и действуют законы причинности – мы говорим о сне, где таковые отсутствуют! Проверь себя – и вспомни хотя бы один свой сон, который строился бы по строгой системе причин и следствий. Ибо как раз во сне за отсутствием каких-либо причин ты можешь чувствовать жару в Антарктике или холод посреди песков Сахары. А ведь причины для этого нет ни малейшей, Альтер!

Во сне личность сама является модератором причин и следствий, которые на 99% между собой никак не соотносяться, тогда как реальность навязывает личности уже давно существующую установку – модель прошлого. Человек не в силах не есть в реальности, если он голоден – ибо на это есть веская причина; во сне же эту причину можно вполне устранить – пусть даже таковая и возникнет.

А л ь т е р: Тогда теперь мне понятны твои ранние рассуждения о случившейся на Земле катастрофе, когда глупое человечество, воспользовавшись кибернетической сферой бытия компьютера, лишило себя реальности – и впало в бесконечный, беспробудный сон...

С о л у с: ...а чтобы довести себя до этого, потребовалась и причина – если человек хочет спать, то он должен спать! Какая ирония! Какая фантастическая причина: человечество вырыло себе могилу потому, что захотело умереть! Абсурд, но – увы! – следствие не заставило себя долго ждать.

А л ь т е р: Напомни мне вкратце, дорогой Солус, что же случилось с человеческой расой – ведь мне так тяжело следить за историей, самому находясь вне времени. Я – не Господь Бог и все эти «здесь» и «сейчас» на меня мало действуют.

С о л у с: Да, это верно: ты, Альтер – не Господь Бог. И ещё – ты не человек, что меня несказанно радует. Однако пусть мой рассказ послужит предостережением другим – тем, кто ещё остался во Вселенной и и не потерял истинную связь между причиной и следствием, не подменяя одно понятием другого; иначе мы уверуем в то, что если ты не хочешь жить – то следует умереть (какая бескомпромиссная логика!), забывая при этом главную причину – что в этот мир мы появляемся как раз для жизни...

Так же случилось и тогда, когда человек понял различие между сном и реальностью: в первом случае он Хозяин, а во втором – раб и, согласно своей природе, предпочёл последнему первое, забывая при этом опять-таки, что хозяин-то он всего лишь во сне...

А л ь т е р: Но, похоже, что к тому времени он уже не мог разделять своё бытие на сон и реальность...

С о л у с: Верно. В этом и заключается самое кошмарное и предательское качество грёз – чем дальше в лес, тем больше дров. К тому же зачем тебе нужна реальность, если ты в ней – раб?! Не лучше ли господствовать во сне? Однако в этом вопросе мы касаемся уже другой темы – не лишённой, однако, своего огромного значения – воли к власти, свойственной человеку как ничто другое...

А л ь т е р: Так продолжи свой рассказ о погибшем человечестве – погибшем из-за такого ужасного, сознательного самообмана...

С о л у с: Изволь, дорогой мой Альтер! Ты очень хорошо заметил – «сознательного», но неужели как раз «сознательность» не указывает на причину?.. Я должен себя обмануть, так как мне это необходимо – так, наверно, и рассуждали в своей извращённой логике эти бедные существа, позабыв о главной причине – никогда не лгать.

Итак, механизация, автоматизация и последовавшая за ними компьютеризация планеты воочию показали человеку, что сам он – всего лишь машина. Ранее это ещё не было так заметно – человек считал себя свободным, дружил с животными, жил в лесах и даже писал стихи и картины. Только с ростом технократии человек ясно осознал, что он всего лишь автомат и вся его жизнь – программа: дом, работа, семья, сон, дом, работа... и так по кругу. Выхода не было: человек должен был себя так вести. Он понял эту причинность реального мира. Но ему вовсе не хотелось быть рабом. В то же время он понял и отсутствие причинности во сне – ведь там он мог создать любые условия для своего господства, причём без каких-либо причин. И счастья тоже. Он не хотел принимать того, что и у страдания есть свои причины. Он возжелал стать Господом Богом – и самому стать Творцом всех причин и следствий...

А л ь т е р: Что во сне у него могло бы довольно сносно получиться! Да это, наверно, была самая дьявольская из всех задумок человека!

С о л у с: Именно так, дорогой мой Альтер! И человек решил последовать этой дьявольской задумке. Поначалу, конечно, в неё уверовали немногие – а именно те, кто имел на это возможность – состоятельные люди. Было создано несколько специальных «Клиник Счастливой Жизни» – учреждений-санаториев, где клиенты могли с помощью компьютерной техники и аналитических способностей индикаторов сновидений буквально моделировать своё бытие...

А л ь т е р: ...во сне, разумеется...

С о л у с: ...без каких-либо проволочек. Посуди сам, Альтер, насколько это было удобно: человек погружается в глубокий сон в подвешенном состоянии, а за спокойствием его сновидений наблюдает техника (ещё – персонал Клиники поначалу) – специальные датчики и детекторы. Допустим, у некоего сомнамбулы произошли неожиданные перемены в идеомоторном факторе или даже только приближается угроза их изменения – датчики немедленно фиксируют это и сон переключается в новое – опять-таки благоприятное – русло.

А л ь т е р: Другими словами, если мне сниться плохой сон, то я с помощью компьютера могу от него избавиться? И даже придать ему новое направление?

С о л у с: Именно так, мой Альтер. Предположим, у кого-то умерла жена – но ты можешь не чувствовать никакой утраты и никогда не расставаться с нею во сне, если внесёшь приличную сумму в любую из «Клиник Счастливой Жизни» – виртуальная реальность создаст тебе не только счастливую жизнь, но даже самый оптимальный вариант этой счастливой жизни. Все помехи твоему счастью во сне будут сметены – сам их факт станет чем-то нереальным. Машины поведут твоё подсознание такими путями, на которых отсутствует боль, страх, физическое утомление, старость, разочарование и тому подобное. Они отсекут у твоего бытия любую возможность страдания...

А л ь т е р: Представляю себе, что значило такое открытие науки для землян! Попробовав раз захочется большего – а это неминуемо должно закончиться катастрофой! Да и дурной пример, как известно, заразителен...

С о л у с: Неписанная истина, Альтер! Так человечество и ступило на путь своего кратковременного заката. Техника постепенно теряла свою цену, поскольку становилась общедоступной; клиник становилось всё больше, ибо уже не требовалось платить за вечное погружение в сон огромные деньги. Сначала – миллиардеры, нефтяные и угольные короли; затем – банкиры, директора, бизнесмены... и так потихоньку в клиниках оказались даже люди средней руки. Эстрадные звёзды уходили со сцены в реальности, чтобы собирать многомиллионные толпы со всей Вселенной на своих концертах во сне. Оцени всю дьявольскую режиссуру этой задумки, Альтер! Оцени неимоверный всплеск разрухи и упадка человечества – морального и духовного разложения! Рай во сне – самый сильный и быстродействующий из известных людям наркотиков – парализовал оставшихся особей. Многие ещё не знали его, но были информированы о его действии понаслышке. А слышать об этом приходилось по сотне раз в день: «Моего кузена сегодня положили в клинику...», «Я собираюсь лечь в клинику на следующей неделе...», «Боже, хоть бы каникулы мне провести в клинике!»

Те, кто провёл во сне хотя бы день, уже не могли жить нормальной – полной страдания и забот – жизнью. Таким образом спрос превысил товар раз и навсегда. Распадались семьи; матери бросали детей и наоборот – и всё это в погоне за феерическими видениями кибернетического бытия! Даже последние нищие стремились обрести этот сомнамбулический рай. Бедные были согласны убивать и грабить людей побогаче, чтобы за эти деньги войти в terra incognita et beatifica** Морфея.

А л ь т е р: Теперь, дорогой Солус, ты можешь на своём рассказе поставить точку. Демократия возможна лишь в среде спящих – и как наглядно этот тезис получил своё подтверждение! Может ещё древние греки и пытались что-нибудь сотворить с абсолютизмом и аристократической формой правления, но кому же тогда Сократ сказал: «Наведи сперва демократию у себя дома, прежде чем охватывать огромное государство!» Демократия, по сути своей, утопия не меньшая, чем коммунизм... Как можно предположить, в скором времени на планете ни осталось ни одного существа в бодрствующем состоянии?

С о л у с: К великому сожалению их Создателя – ни одного! Машины питали висящие в воздухе тела спящих, показывали им удивительные цветные картинки – и полностью контролировали малейшие резонансы их серых клеточек. Только со смертью владельцев тела компьютерные системы слежения отключались. Вот какова реальность техно- и демократии.

А л ь т е р: Милый Солус, я словно вижу эту погибшую планету: жизнь формально – так сказать, клиническая, – ещё присутствует на ней...

С о л у с: ...но какова реальность! Околоземная орбита заполнена снами – они пронизывают собой всю тропосферу и стратосферу*** насквозь! Живых организмов там уже нет. Только машины – одни машины! – на загрязнённом и всеми покинутом вращающемся шаре; только искусственный рай, который на поверку является кромешным адом...

А л ь т е р: ...с совершенно искажённой реальностью во снах... Но, Солус – неужели ни у кого нет ни малейшей возможности для спасения?! Неужели ничто так и не сможет разбудить оставшихся в живых?!

С о л у с: Если ты ещё сказал бы «никто»! Увы – разбудить человека может только человек. Ведь и Христос некогда пришёл к людям телесно воплотившись в их форму, дабы последние его лучше поняли... Но ведь даже в клиниках теперь не осталось надсмотрщиков за машинами и пациентами – даже сами рабочие персоналы этих клиник давно спят, повиснув между полом и потолком... Остаётся дожидаться только естественной смерти оставшихся в живых организмов, разрушения от времени и погодных условий технического оборудования клиник... а затем и разрушения самой планеты... Мы же с тобою, дорогой Альтер, не имеем позволения Всевышнего будить оставшихся – поэтому взирай на погибшее без сожаления, ибо такова реальность. Реальность, что – пусть и жестокая – никогда не сравниться с распрекраснейшим из снов...

 

* * *

 

Отречение Галилео

 

Трибунал духовного суда подходил к своему финалу. После того, когда в зале появился осуждённый, кардинальские шапки пришли в движение: послышались разговоры, восклицания, смешки. Многие из них впервые увидели дряхлого бородатого человека, осмелившегося посягнуть на священные церковные каноны. Галилео был закован в кандалы, от тяжести которых едва передвигался, и шёл с низко опущенной головой. Наконец, по знаку кардинала Альдобрандини, он замер в центре зала.

Пьер Канизиус, генеральный инквизитор процесса, гордость Общества Иисуса, величаво выпрямился за широким столом:

- Итак, из прочитанного нами и коллегией кардиналов в книге обвиняемого «Диалог о двух главных системах мира – Птолемеевой и Коперниковой» еретичность сего труда весьма наглядна и ясна. И если уважаемому суду ещё не достаёт очевидных доказательств виновности подсудимого, то предлагаю ему ознакомиться с перепиской обвиняемого – то есть с тем, что, естественно, не попало в книгу, но тем не менее ещё сильнее указывает на его вину перед Богом и Римской Церковью. 

По мановению его руки один и прислужников развернул на столе несколько пергаментов. Пьер Канизиус несколько мгновений рассматривал их молча. Затем он сделал выбор, взяв руки один из документов. Его голос вновь загремел под сводами зала:

- Вот что пишет обвиняемый принцу Чези, который любезно предоставил суду сей манускрипт: «Я подозреваю, что астрономические открытия будут сигналом для похорон, или, вернее, для страшного суда над ложной философией, то есть над всей системой старых, освещённых церковью взглядах на строение мира.» Или адвокату Диодати при парижском парламенте: «Из верного источника знаю, что отцы-иезуиты наговорили Папе, что моя книга ужаснее и пагубнее для церкви, чем все писания Лютера и Кальвина... Какой-то иезуит (инквизитор на несколько мгновений прервал чтение и с нескрываемой ненавистью метнул взгляд на осуждённого) печатно заявляет в мире, что мнение о движении Земли есть самая отвратительная, гибельная и гнуснейшая из всех ересей; что не следует касаться в печати и на диспутах священного догмата о неподвижности Земли.»

Генеральный инквизитор не успел закончить чтение до конца – по рядам красных шапок снова будто бы пробежал ветер; они заркутились, завертелись, вновь раздались крики недовольства.

- На костёр и его, и проклятую книгу! – ревел Орсини.

- Суд чересчур милосерден, чтобы не спалить его сегодня же! – не выдержал Альдобрандини.

- Еретик, приспешник Сатаны! – вопил Борромео.

- Позвольте, ваши преосвящества, - перекрывая шум зала воскликнул кардинал Д’Эсте. – Пусть преподобный инквизитор зачитает донесение папского легата Кваренги, который был адресован мне и также находится в распоряжении суда!

Генеральный инквизитор выбросил руку в воздух, требуя тишины; когда же последняя воцарилась, он придвинул рукопись поближе к глазам и прочитал яростным голосом следующее:

«Вы испытали бы большую боль, если бы слышали Галилея рассуждающим в обществе многих десятков людей, наседающих на него в том или ином дворце. Он так уверен в своей правоте, что всех их высмеивает; а если не убедит в справедливости своего мнения, то докажет ничтожество аргументов, какими противники хотят повергнуть его на землю...»

Ему в очередной раз не дали дочитать – шум в зале стоял невыносимый. Кардиналы потрясали руками в сторону стоящего учёного, который, казалось, уже смирился с уготованной ему судьбой. Дух его был окончательно сломлен. Он был готов на всё – лишь бы этот шум поскорее прекратился. Однако больше всего хотелось жить. И желание это было во сто крат большим, нежели желание торжества науки над мракобесием.

Поэтому он неожиданно поднял голову и, с силой воздев к потолку обе скованные кандалами руки, громко крикнул:

- Отрекаюсь! От всего сказанного и написанного мною – отрекаюсь! Во веки вечные – отрекаюсь! Простите! Будьте милосердны!

Зал мгновенно затих. Кардиналы удивлённо смотрели на своего пленника и друг на друга. Но более всех был удивлен сам генеральный инквизитор. Он даже на мгновение растерялся – от последствий той удачи, которая тут же открылась его воображению. Галилей отрёкся. Отрёкся от своих заблуждений по собственной воле. Об этом узнает весь мир... И, конечно же, он принесёт свои глубочайшие извинения тому иезуиту, которого он публично оскорбил в письме.

Он самодовольно поправил крест на груди и елейным голосом произнёс:

- Что ж, сказанное обвиняемым меняет дело – ведь святая Церковь милосердна. Предлагаю увести его в тюрьму, а монсеньоров – принять новое постановление в связи с неожиданно обернувшимся процессом.

И тут снова со всех сторон взорвались голоса:

- Да лжёт он!

- Сжечь его! На костёр!

- Грош цена его отречению!

- В следующей книге он напишет о том, как насмехаясь обратил в свою веру весь кардинальский собор!

Пьер Канизиус снова выбросил руку вверх:

- Итак, не вижу причин для того, чтобы не закончить заседание суда новым обвинительным приговором обвиняемому... Монсеньоры! Да успокойтесь же, монсеньоры!

Никто не слушал генерального инквизитора. Шум и гвалт продолжался по-прежнему. Кардиналы хотели смерти учёного прямо здесь, в зале суда. Пьер Канизиус обвёл глазами галдящее помещение, бросил косой взгляд на обвиняемого и негромко произнёс на ухо стоящему рядом прислужнику:

- Попросите гвардейцев увести осуждённого в камеру, иначе этого бедлама ничем не остановить.

Его распоряжение было немедленно исполнено – отряд вооружённой стражи увёл Галилео в подвалы монастыря Минервы. Многие реакционно настроенные кардиналы покинули суд – ну, почему же им не разрешили порвать еретика на части прямо здесь, собственными руками? Возможно, лишь благодаря их уходу в зале наступило относительное затишье. Генеральному инквизитору ничего не оставалось как объявить вынужденный часовой перевыв.

- Это хорошо, что наиболее фанатичные кардиналы покинули суд, - сказал Пьер Канизиус его преосвяществу Делла-Кьезе. – Ведь церковные каноны – да и Папа лично – запрещают карать еретика смертью через сожжение, если тот впоследствии раскаялся... хоть это и зря...

- Риск слишком велик, - с полуслова понял его собеседник, - против нас поднимутся независимые государи, а что уж говорить об университетах... Но поступил он всё-таки разумно. За Галилеем нужен постоянный надзор инквизиции.

- Это будет сделано, - Пьер Канизиус устало провёл рукой по глазам. – Осталось составить новый акт. Пойдёмте, ваше преосвящество! У нас мало времени.

Оставшиеся кардиналы опять заняли свои места в зале суда. Обвиняемый снова был приведён и поставлен в центре помещения. Генеральный инквизитор взял в руки единственный пергамент со стола и устроился в огромном судейском кресле поудобнее. Беспощадный взгляд его снова замер на дрожащем от страха учёном. В зале стояла мёртвая тишина.

- Поскольку ты, Галилей, был обвинён судом в том, что считаешь за истину и распространяешь в народе лжеучение, по которому Солнце находиться в центре мира неподвижно, Земля же движется на оси суточным вращением; в том, что ты имел многих учеников, которым преподавал это учение; в том, что по этому вопросу ты вёл переписку с германским математиком Кеплером; в том, что издал несколько писем «О солнечных пятнах», в которых объявляешь это учение истинным. Наконец, явилось на свет другое твоё сочинение, «Диалог Галилея», где ты, следуя бредням Коперника, развиваешь некоторые положения против здравого смысла и Священного Писания. Поэтому, желая оградить людей от вреда и соблазна, которые происходят от твоего поведения и угрожают чистоте веры, учёные-богословы постановили:

Во-первых, положение, что Солнце – центр Вселенной и неподвижно, есть мнение нелепое, философски ложное и крайне еретическое, ибо оно противоречит Священному Писанию.

Во-вторых, положение, что Земля не центр Вселенной и не неподвижна, есть мнение нелепое, философски ложное и с богословской точки зрения противоречит духу веры.

Рассмотрев и зрело обсудив все стороны твоего дела, мы пришли к заключению: присуждаем и объявляем тебя, Галилей, в ереси и по этой причине подлежишь ты сожжению на костре; однако, приняв во внимание твои показания и извинения, подлежишь ты, Галилей, всем исправлениям и наказаниям, установленным в таких случаях священными канонами. Освободиться от них ты сможешь лишь в том случае, если от чистого сердца и с непритворной верой отречёшься и проклянёшь все заблуждения и ереси – да в таких выражениях, какие тебе будут указаны. Но дабы столь тяжкий грех твой и ослушание не остались без всякой мзды и послужили бы предостережением для других, мы решили: запретить книгу «Диалог Галилея», а тебя самого заключить в тюрьму сроком на три года. Для твоего спасительного покаяния предписываем, чтобы в течение этих трёх лет ты ежедневно прочитывал семь покаянных псалмов.

Покуда звучали слова обвинительного акта, несчастный узник инквизиции стоял без движения, ловя каждую нотку в голосе своего мучителя. После окончания его речи Галилео рухнул на пол как подкошенный и радостно завопил:

- Бумагу мне! Бумагу и перо! Да я прямо здесь подпишу своё отречение! Как же вы милосердны!

Прислужник Пьера Канизиуса принёс учёному маленькую скамеечку и столик, разомкнув его руки от кандалов; генеральный инквизитор от радости соизволил пожаловать ему перо, бумагу и чернильницу прямо со своего стола. Люди в зале наблюдали с затаённым дыханием, как обвиняемый выводит строку за строкой, переписывая заранее составленный текст своего отречения несколькими кардиналами Римской курии.

Наконец он поставил свою подпись под документом и вопросительно воззрился на Пьера Канизиуса.

- Читай, Галилей, - приказал тот, хрустнув пальцами. – Читай громко, как можешь. Эту бумагу, возможно, тебе придётся читать ещё не раз, при больших скоплениях народа, учёных и богословов.

Все адовы муки отразились в глазах обвиняемого, но он быстро спрятал лицо за широким листом бумаги.

- Я, Галилео, сын Виченцо Галилея, флорентиец, преклонив колени пред вами, кардиналами и инквизиторами, клянусь, что всегда веровал, теперь верую и дальше буду веровать во всё, что содержит, что проповедует и чему учит святая Католическая Церковь. Но так как от святого трибунала мне было сделано законное внушение, чтобы я отказался от своего ложного мнения, полагающее Солнце в центре Вселенной и неподвижным, а я сочинил и напечатал книгу, в которой излагаю это осуждённое учение, то вследствие этого меня сильно подозревают в ереси, то есть что я думаю и верю, что Солнце есть центр Вселенной и неподвижно, а Земля же не центр и не движется.

Желая изгнать из ваших мыслей это подозрение, я от чистого сердца и с непритворной верой отрекаюсь и проклинаю вышеназванные заблуждения и ереси, несогласные с Церковью. Клянусь впредь никогда не говорить – ни устно, ни письменно – о чём бы то ни было, что может навлечь на меня подозрение. Кроме того, клянусь и обещаю уважать и строго исполнять все наказания и исправления, которое наложил и наложит на меня святой трибунал.

В подтверждение прикладываю руку под этой формулой моего отречения, которое прочёл во всеуслышание, от слова до слова.

Я, Галилео Галилей, отрёкся от сей ереси собственноручной подписью.

Июня 22 дня 1633 года в монастыре Минервы...

Как только смолкли звуки его голоса, генеральный инквизитор произнёс сакраментальную фразу: «Тебя, Боже, хвалим, Тебе славу воздаём!» и собрание кардиналов запело священный гимн. Тем временем стража успела увести плачущего заключённого в казематы монастыря Минервы, где ему предстояло провести три долгих года в посте и покаянной молитве...

- Почему же всего три года? – кипятился Папа, когда узнал о решении суда относительно судьбы Галилея. – Я сказал – не сжигать его, но это не значит, что через три года он должен оказаться на свободе!

Пьер Канизиус нервно мял в руках протоколы процесса над учёным. Он всегда неважно чувствовал себя в папской канцелярии, а сегодня – в особенности.

- Надо спасти положение, - голос его святейшества не терпел возражений. – Придумайте что-нибудь, что дало бы нам основание удержать его в тюрьме до самой смерти.

Генеральный инквизитор продолжал мять в руках бумаги.

- Такую возможность, согласно канону, нам даёт лишь повторное впадение обвиняемого в ересь... – начал он. И вдруг его осенило: он бросил документы прямо на стол перед Папой и развернул на последнем листе. – Слава Богу! Слава Богу!

Римский понтифик удивлённо воззрился на бумагу, а затем перевёл взгляд на собеседника:

- Ну и что же? Тут лишь полное покаяние!

Тогда довольный своей выдумкой иезуит взял в руку перо и придвинул поближе чернильницу:

- Смотрите, ваше святейшество, вот оно – повторное впадение в ересь! А свидетелями тому (при этом он злорадно рассмеялся) была целая коллегия кардиналов.

И успокоенный святой отец читал то, что появлялось из-под руки коварного инквизитора:

«...в течение этих трёх лет ты ежедневно прочитывал семь покаянных псалмов.

Однако после прочтения отречения словно бес попутал арестованного: он бросил написанное собственной рукой на пол и, гневно топнув ногой, воскликнул: «И всё-таки она вертится!»

 

* * *

  

 

Последний шедевр фон Граффенштейна

 

Всякий раз, когда я по делам фирмы приезжал в Варшаву, то неизменно навещал дом Яна Радзински. Он – старый друг моего покойного отца, да и вообще – друг нашей семьи; я хорошо помнил его в нашем доме с самого детства. Сейчас ему уже за шестьдесят и нас разделяет почти сорок лет, однако старые дружеские узы связывают нас по-прежнему.

О чём мы с ним говорим? Да обо всём, что может связывать нас, что для нас обоих является общим и дорогим. Кроме того, Ян Радзински – комиссар полиции в отставке – частенько угощает меня какой-нибудь жутковатой историей со времён своей практики; и поверьте мне на слово – тут есть чего послушать. Леденящие душу детективные истории с убийствами, местью, ограблениями и погонями; это неизменно сваливается на меня при каждом посещении его дома, когда после ужина мы переходим курить трубки в его рабочий кабинет на втором этаже старинного особняка. Дядя Ян (так я привык обращаться к нему) разваливается в кресле за большим столом у камина, набивает трубку табаком – и начинается очередная волнующая и загадочная история.

Так случилось и сегодня: мы поужинали и поднялись в его кабинет. Огонь в камине весело потрескивал, кресла ожидали нас, а трубки были набиты ещё в столовой. Дядя Ян опустился в кресло и внимательно смотрел на меня, чиркая спичкой о коробок.

- Итак, дядя Ян, - я последовал его примеру, выпуская клубы дыма и усаживаясь в кресло напротив. – Какой ужасной криминальной историей вы попотчуете меня сегодня?

Мой собеседник расположился в кресле поудобнее и протянул руку к одному из ящиков стола:

- Хотелось бы рассказать тебе историю, с которой я начал свою службу и которую вполне можно отнести к нераскрытым делам, - вздохнул он, кладя перед собой на стол какую-то вырезку из газеты, фотографию и несколько исписанных блокнотных листков. – Да, пожалуй, это дело претендует на самое ужасное и его поистине можно считать «нераскрытым»...

- Что же, кажется, в вашей практике бывали и такие?

- Ну, это как сказать... – дядя Ян сделал глубокую затяжку и остановил свой взгляд на только что извлечённых из ящика стола предметах. – Если подоплёка случившегося известна лишь мне, а не полиции, не прессе... Хочу поделиться с тобой тем, что с радостью готов унести с собой в могилу. И пусть ни одна живая душа более никогда не узнает подробностей этого дела...

Дядя Ян выколотил трубку о решётку камина, а я приготовился слушать; он как-то странно смотрел на меня, словно раздумывая, делиться ли со мной своей историей после такого таинственного, интригующего пролога. Затем он сделал решительное движение рукой и спросил меня:

- Послушай, дорогой, не слыхал ли ты чего-нибудь о художнике фон Граффенштейне?

Я мгновение раздумывал:

- Не очень-то припоминаю, но если мне не изменяет память, то прославился он где-то в тридцатых...

Дядя Ян кивнул головой:

- Точно! Боже, Боже! Сразу видно, что ты человек нового времени! А ведь во времена моей молодости, когда я по возрасту ничем не отличался от тебя, даже малым детям была знакома эта фамилия! О нём постоянно писали газеты, вещали радиоточки. Несомненно, он являлся одним из самых гениальных художников за всю историю. Не было почти ни одного места в Европе – да и за океаном, – где он не устраивал бы своих грандиозных выставок...

- Судя по фамилии, наш герой – немец? – предположил я.

- Совершенно верно, - снова кивнул головой рассказчик. – Юрген фон Граффенштейн происходил родом из старинной семьи немецких дворян, получил соответствующее воспитание и образование, жил и работал в Берлине... до тех пор, пока всё не началось... Кстати, могу показать тебе один из его художественных сборников, датированный 1927 годом. Оцени сам.

Дядя Ян снял с одной из книжных полок над рабочим столом толстый альбом и подал мне. «Юрген фон Граффенштейн. Коллекционные работы Европейского тура 1927 года», значилось на его обложке. Я стал листать альбом, рассматривая репродукцию за репродукцией. Пейзажи, портреты, натюрморты – возможно, это действительно было очень красиво, но мне, как дилетанту в изобразительном искусстве, не говорило ровным счётом ничего. Так я и заявил дяде Яну.

- И тем не менее, фон Граффенштейн – гениальный художник, - мой собеседник ничуть не обиделся на мою неспособность к оценке искусства. – Заметь, это говорю не я. Таково мнение знатоков  и профессиональных критиков. Они даже не сомневались, что если бы Нобель установил свою премию и для художников, то Юрген фон Граффенштейн неминуемо стал бы её лауреатом.

- Ну, а где же криминальная история? – не вытерпел я.

- Погоди, я и рассказываю, - буркнул дядя Ян. – Ведь этот художник и есть главный герой нашей истории, поэтому хотелось бы обратить внимание на его личность... Его выставки посещали толпы народа, его картины шли нарасхват исключительно с аукционов. Ему было немногим более тридцати, когда его признали настоящим маэстро. И вот, на самой вершине славы, Юрген фон Граффенштейн неожиданно исчез.

- Как это – исчез? – вставил я, заметив, что дядя Ян снова набивает трубку.

- Так и исчез... – он выпустил к потолку кольцо дыма. – Но перед своим исчезновением он сделал заявление для радио и прессы, несколько странное, как это всем показалось. Он заявил, что всё то, что было создано им до сих пор – последняя ерунда и к искусству не имеет никакого отношения. Что он намерен исчезнуть. И что когда-нибудь он вернётся с настоящим шедевром... После этого он действительно словно в воду канул.

- Гм... – я легонько коснулся пальцем лба. – Ну и что же тут такого? Покинуть толпы своих поклонников, когда ты на вершине славы – это весьма неплохой рекламный трюк... А если не это – так ведь все эти художники немного... того... мало ли, какою шутку могут отколоть...

Пока я говорил, дядя Ян внимательно смотрел на меня, покачивая при этом головой. Затем он продолжил – и по его речи я понял, что сказанные мной слова попросту повисли в воздухе.

- После внезапного исчезновения художника все словно с ума сошли, разыскивая его. Полиция и частные сыщики, нанятые его семьёй, сбились с ног, однако поиски не принесли никаких результатов. Юрген фон Граффенштейн исчез – и никто не знал, надолго ли и в каком направлении. Около полугода его розыски были весьма упорными, но по прошествии времени волна их пошла на убыль. Уже никто не надеялся увидеть художника или хотя бы что-нибудь услышать о нём, даже его семья. Однако судьба распорядилась иначе.

Однажды спокойным летним вечером в одно из наших пригородных полицейских управлений Варшавы прибежал мальчонка и сообщил, что в гостинице, принадлежащей его матери, обнаружен труп одного из постояльцев. Я был тогда младшим офицером и только начинал свою работу в полиции, поэтому комиссар попросил меня и одного из медэкспертов съездить туда... А теперь, дорогой, будь добр, прочти эту газетную вырезку, - неожиданно попросил рассказчик и протянул мне указанный предмет.

Вырезка представляла собой несколько колонок одной из варшавских газет, без какой-либо фотографии. Текст был снабжён броской шапкой: «Труп всемирно известного художника Юргена фон Граффенштейна обнаружен в одной из варшавских гостиниц». Я стал внимательно читать предложенную дядей Яном пожелтевшую от времени статью.

«Вчера, около девяти часов вечера, в одной из варшавских гостиниц был найден труп мужчины. Как выяснилось, это был один из постояльцев заведения. Никаких следов насилия на трупе не обнаружено.

По словам девушки-горничной Вильгельмины З. она в положенное время принесла ужин в занимаемый постояльцем номер на втором этаже, но, к удивлению, на её долгий громкий стук никто не отозвался. Горничная продолжала стучать ещё с минуту, а потом решила довести всё до сведения хозяйки гостиницы.

Госпожа Хельга М., владелица заведения, поднялась наверх в сопровождении сына Эммануила, где также после громкого стука и просьбы открыть дверь они ничего не добились. Заподозрив неладное, госпожа Хельга прибегла к помощи одного из своих квартирантов, Франтишека П., который исполнял при гостинице обязанности слесаря. Когда замок двери был сломан, вошедшие обнаружили, что в комнате царит полный беспорядок, да и само помещение переделано под мастерскую: повсюду было полно банок, тюбиков с краской, разных размеров кисточек, негрунтованных холстов и тому подобных необходимых для художника принадлежностей. В центре помещения стоял повёрнутый к окну мольберт с картиной, а прямо под ним лежал труп постояльца.

Недолго думая, госпожа Хельга послала своего младшего сына Вилли в ближайший полицейский участок. Через некоторое время в гостиницу прибыли младший офицер Ян Р. и медэксперт Эрнест К., которые немедленно прошли в комнату художника. Каково же было изумление полицейских, когда в человеке, ничком лежавшим перед мольбертом, они опознали давным-давно без вести пропавшего Юргена фон Граффенштейна – самого, пожалуй, известного и удачливого европейского мастера кисти! Да, несомненно, это был он – и жив он был ещё утром, как это утверждают в один голос все свидетели.

Хозяйка заведения уверяла, что месяц назад в гостиницу прибыл человек, подписавшийся в книге для постояльцев как коммивояжер Манфред Шталльман из Ганновера. Как выяснилось теперь, под этим именем и скрывался знаменитый художник.

Госпожа Хельга М. свидетельствует, что ещё прошлым утром она видела своего постояльца в полном здравии – он быстро сбежал по лестнице вниз и вернулся назад в номер с кувшином воды.

Её сын Эммануил показал, что в последние дни постоялец почти не показывался на людях, что само по себе странно для профессии коммивояжера.

Упомянутая прислуга Вильгельмина З. утверждает, что в последнее время взгляд постояльца был каким-то диким, безумным, когда она приносила ему еду; странно то, что в последние дни он даже не пускал её в номер, а поднос с едой принимал лично из её рук в коридоре.

Слесарь-квартирант Франтишек П. показал, что неоднократно видел, как постоялец приносил с собой какие-то крупные посылочные ящики; теперь можно предположить, что в них художник доставлял к себе в номер холсты, краски и прочие необходимые предметы.

Сосед художника по этажу Онджей В. утверждает, подобно Вильгельмине З., что в последнюю неделю постоялец почти не выходил из своих аппартаментов, а при случайных встречах в коридоре тут же отводил глаза в сторону.

Самое странное заключалось в том, что пришедшие служители закона не обнаружили никаких ран на теле несчастного художника. Медэксперт констатировал смерть от внезапной остановки сердца.

Такова ужасная трагедия, свершившаяся в одной из гостиниц нашей страны, где нашёл свою безвременную кончину один из величайших художников Европы – Юрген фон Граффенштейн.»

Я задумчиво отложил вырезку в сторону; дядя Ян, увидев, что я закончил чтение и размышляю над прочитанным, слегка подался ко мне:

- Ну, дорогой, что скажешь?

- Ну и что же тут особенного? – произнёс я, набивая трубку. – Художник-то ваш нашёлся. Дело можно закрывать, - я попытался выдавить из себя улыбку.

Дядя Ян взял со стола несколько исписанных блокнотных листков и потряс ими в воздухе:

- Знаешь, что это? Это дневник гения... покойного художника Юргена фон Граффенштейна, если можно так сказать. Хочу сообщить тебе о том, что не попало в газеты – и это, пожалуй, к лучшему... Пресса не упомянула о том бардаке, который царил в комнате художника – это был настоящий калейдоскоп банок с красками, начатых и брошеных где попало холстов, мазков краски на стенах – по-видимому, фон Граффенштейн таким образом пробовал кисточки... Пол был заляпан краской не меньше кровати, на которой он спал. В воздухе стоял тяжёлый, одуряющий запах ацетона.

Художник лежал перед мольбертом, вытянув руки в его направлении. На нём была законченная – а может, и незаконченная? – картина. Эрнест, наш медэксперт, как только мы закрыли дверь и удалили любопытных, немедленно бросился к трупу и начал осматривать его – ничего больше в комнате не входило в сферу его прямых интересов и обязанностей. Я же, как и подобает полицейскому, сначала принялся внимательно изучать помещение...

На одной из банок с краской я и нашёл эти листки. Слегка пробежал их глазами – но и этого мне было достаточно, чтобы содрогнуться и незаметно от коллеги спрятать их в карман. Да, - голос дяди Яна начал дрожать, - да, я украл вещественное доказательство с места происшествия, и никто об этом никогда не узнал... и не узнает, кроме тебя!

Он встал с кресла; дрожащий, он, казалось, сразу постарел лет на двадцать. Я подскочил как мячик и вернул его в кресло; пальцы его по-прежнему крепко сжимали листки.

Наконец он более-менее успокоился и продолжил:

- Ты спросишь – почему я это сделал? Я отвечу – потому, что перед этим мы увидели картину и мёртвые, широко раскрытые глаза фон Граффенштейна! Это было так ужасно... хотя настоящий ужас я испытал только дома, когда внимательно прочитал записи художника. И я решил, что никто и никогда не должен узнать правду о причинах трагедии фон Граффенштейна: сами же люди будут спокойнее в своём неведении. Да, поверь мне, он был величайшим художником на Земле, начиная с тех, кто изображал бизонов на стенах пещер. Он мог проникнуть в суть, скрывающуюся за обыкновенной формой... И он познал страсть... страсть настолько невыносимую, что скончался из-за неё. Он обещал, что вернётся с настоящим шедевром – и он продал свою душу и жизнь за этот свой последний шедевр... В его мёртвых глазах была такая страсть, на какую не способны тысячи живущих, поскольку они не видят... – голос дяди Яна потихоньку слабел. Затем он, будто опомнившись, протянул мне листки. – Читай! Отныне ты будешь вторым человеком на свете после меня, кто узнает истинную причину смерти Юргена фон Граффенштейна!

Я присел на угол стола, чтобы не отходить далеко от собеседника – и стал читать. Вот какой текст, написанный крупными прыгающими буквами, предстал моим бедным глазам:

«Всё, что было раньше – это не то. Не то, что существует на самом деле, а всего лишь наше жалкое видение формы. Настоящая суть скрыта от нас, но её можно угадать – и тогда она начинает открывать себя. А если при этом её и полюбить – какой бы она не была! – тогда её раскрытие будет настолько полным,  настолько ярким, что сопротивляться этому не будет никакой возможности... останется лишь желание: «Дальше! Дальше! Я ХОЧУ ТЕБЯ!»

Я много странствовал, я искал вдохновение, я искал идею... О, я даже не мог предположить, насколько можно любить, насколько можно желать своё собственное создание! Да и что может быть прекраснее этого – прекраснее ЖЕНЩИНЫ! Поверьте мне: я видел тысячи, миллионы женских фигур и портретов – но всё это было только формой. Холодной, бездушной, навеки застывшей формой. Без жизни, без безумия, без дикой страсти, без... Но я хочу другого. Я ХОЧУ ТЕБЯ! Я даже не знаю, женщина ты или Дьявол; откуда ты такая взялась – это явь, сон или всего лишь моё воображение? Неважно. Второстепенные вопросы не занимают меня.

Я созерцал тебя всего мгновение – и вот, ты стала проявляться из-под моей кисти. Но время шло – и ты проявилась полностью. И теперь Я ХОЧУ ТЕБЯ! Так сильно, так страстно, что не могу – да и не хочу – совладать с этой страстью. Я готов потерять всё – больше мне ничего не нужно. Я вдохну в тебя всю страсть, на которую только способен смертный! И ты будешь моей, только моей – и пусть это продолжается только ночь... как на ложе с Клеопатрой... И если Фидий, создавший из камня Галатею, смог оживить скульптуру своей любовью и желанием – так неужели это не получится у меня?! Или тот безумец, который влюбился в написанный со своей натурщицы портрет, после чего он убил живую женщину, дабы не создавать конкурентки для любимой на холсте?! Ты пойми – Я ХОЧУ ТЕБЯ! Неважно, что будет со мной – за одну ночь я готов продать Дьяволу душу и тело, за одну-единственную ночь с тобой...

Не знаю, кто ты, и даже не стану спрашивать. Вопросы второстепенного порядка меня не касаются. Я ХОЧУ ТЕБЯ! Ничего больше. Склоняюсь ниц перед тобой за то, что ты помогла мне увидеть тебя – и согласен быть распростёртым перед тобой целую вечность, если ты поможешь мне почувствовать тебя! Я умираю рядом с тобой, умираю! Но я готов умирать в самых страшных мучениях вечно – только бы почувствовать тебя! Всего одна ночь... О, Богиня – смилуйся... Я ХОЧУ ТЕБЯ!»

Я положил прочитанные листки на стол перед дядей Яном.

- Что скажешь? – взволнованно спросил он, с беспокойством глядя мне в глаза.

- Ничего, - я сделал попытку разыграть равнодушие. – Свихнулся, похоже, ваш фон Граффенштейн... Скажите, а много ли в его номере было пустых бутылок из-под виски?

- Если ты хотел сострить, то у тебя не получилось, - отрезал мой собеседник. – Теперь ты знаешь всё. Вернее, почти всё...

- Чего же мне ещё не хватает?

- Ты не видел самой картины, - с нескрываемым ужасом сказал дядя Ян, легонько хлопнув ладонью по фотографии на столе. – Я её тебе не даю, если хочешь – возьми сам, но прежде... – он увидел, что я потянулся к фотоснимку и быстро добавил. – ...Но прежде позволь рассказать тебе всё, а потом сам решай – стоит ли тебе тянуться за ней или нет...

Я убрал руку и он со вздохом продолжил:

- Этот снимок сделал Эрнест – тот медэксперт, что пришёл со мною в гостиницу. Спустя день после его проявления Эрнест сжёг негативы и даже – что странно для человека с его крепкой психикой – разбил служебный фотоаппарат. А фотографию – единственную фотокопию картины фон Граффенштейна – он отдал мне. Мы поклялись друг другу, что обо всей этой истории больше никто не узнает. Похоже, что я свою клятву не сдержал...

Да, на этой фотографии запечатлена та самая картина – тот последний шедевр, который создал художник и ради которого он потерял сперва рассудок, а затем и саму жизнь... Говорю тебе, он был самым великим художником, он сумел проникнуть в запредельное и увидеть СУТЬ. Ты смеёшься над его записями – но ведь он не писатель; владение словом – не его призвание. Зато как художник он передал, он показал СУТЬ – и в этом его подлинный гений...

Когда слухи о его смерти достигли всех краёв Европы и перекинулись за океан, появившиеся родственники фон Граффенштейна потребовали картину себе. Никто им, естественно, не возражал. Пока они не появились в Варшаве, эта картина, плотно упакованная мной и Эрнестом, находилась в сейфе приёмной комнаты нашего отделения. Мне ничуть не стыдно признаться, что пока она была у нас и находилась в кабинете прямо у парадного, то я всё это время не гнушался входить и выходить из здания с запасного входа. Эрнест, как я заметил, тоже. Родственники фон Граффенштейна забрали картину, однако она никогда не была ими выставлена, хотя пресса и упоминала вскользь о какой-то картине в номере художника. Надеюсь, что она до сих пор обмотана тряпками... хотя лучше бы она была уничтожена...

- Я сделал свой выбор, дядя Ян, - стараясь казаться спокойным ответил я. – Разреши, пожалуйста, я долго не буду смотреть.

То, что я пишу сейчас, никак не могло быть описанным мной в тот момент, когда я приблизил фотографию картины к своим глазам. В тот миг я, кажется, закричал. Потому что глаза мои узрели нечто неописуемое, ужасное – и весь увиденный мной кошмар был воплощением СТРАСТИ. Теперь, по прошествии большого промежутка времени, я могу более-менее собраться с мыслями и лишь ничтожно попытаться передать увиденное словами.

Фотография картины была небольшого формата, да и сделана была давно; впридачу, снимок был чёрно-белым – но это ничуть не мешало ей выплеснуть на смотрящего весь свой трансцендентный ужас. На ней была изображена обнажённая женщина – и клянусь всем святым, гораздо легче было описать фон, на котором она изображалась, нежели её саму.

Женщина стояла на фоне руинированного дворца, и небосклон за её спиной был чёрным. Полчища таинственных и ужасных чудовищ окружали её, совали к ней свои отвратительные морды, крылья и хвосты. Но фон, как я уже говорил, был наименьшим ужасом, а вот ОНА...

Мне даже трудно сказать, была ли изображённая на картине женщина блондинкой или брюнеткой. Внимание поражало не это; волосы, пожалуй – как и сам фон – его даже рассеивали. Завораживала её обнажённая фигура в сочетании с глазами – создавался некий странный оптический обман: казалось, что каждый миллиметр этого тела источает невыносимое для смертных адское желание, о существовании которого невозможно было и помыслить. Фон Граффенштейн, похоже, всё-таки разгадал её истинную природу – природу своего видения, творения и страсти – ведь недаром он изобразил женщину на таком дьявольском фоне! Увидев однажды, такое невозможно было забыть уже никогда. И тогда я отчётливо осознал, что имел ввиду художник, когда писал дрожащей от страсти рукой: «Я ХОЧУ ТЕБЯ!»...

Спустя секунду я рванулся к камину; фотография проклятой картины упала на угли и вспыхнула синим пламенем. Я стоял и смотрел на неё, пока она не обратилась пеплом. А затем я расслышал шорох за спиной. Обернувшись, я увидел, что дядя Ян собрал записи художника, газетную вырезку и, подойдя также к камину, понимающе кивнул мне. После этого он всё скомкал и бросил огонь.

 

* * *

 

Прошло очень много времени. Я по-прежнему навещаю дядю Яна, когда бываю по делам в Варшаве; и он по-прежнему рассказывает мне жуткие истории из своей криминалистической практики. Но больше ни разу в жизни ни он, ни я и словом не обмолвились о том вечере, когда в пламени камина сгорела фотокопия «последнего шедевра фон Граффенштейна».

 

 

* * *

 

«Хизб-уш-Шайтан»

 

Не говорите о тех, кто был убит на пути Аллаха:

«Мёртвые!» Нет, они живые! Но вы не чувствуете.

 

Коран, 2:154

 

 

- Человеческая психика, - говорил доктор, - вещь очень тонкая, глубокая и, пожалуй, никогда не будет исследована до конца. Что диктует индивидууму тот или иной поступок, зачастую вроде бы ему и несвойственный? Свойственные поступки диктуются прошлым – так сказать, опытом. А несвойственные? Как вы считаете?

- Страстью, - немного подумав предположил я. – Или же внезапно проснувшейся совестью.

Мы с доктором сидели в его кабинете. За открытым окном слышались крики детей и шум проезжающих автомобилей; ветерок развевал белые шторы. Когда-то я был его пациентом, но с прошествием времени мы подружились и встречались теперь как старые добрые знакомые.

- Верно, - согласился он. – Однако в высшем – религиозном, если хотите – смысле страсть и совесть – понятия довольно близкие: именно проснувшаяся, как вы говорите, совесть заставляет нас страстно желать чего-то и действовать в этом направлении. Например, при желании получить прощение. Совесть и страсть выступают одновременно... Но что движет нами, – каков он, сам механизм? – что пробуждает эту совесть?

- Не знаю, доктор. Сложный вопрос.

- Тоже верно. Почему я и берусь утверждать, что человеческая психика так и не будет окончательно исследована... Совесть – составная и основная часть религии, а сама религия – вещь совершенно необъяснимая... хотя именно в ней и кроется ответ на вопрос о побудительном мотиве несвойственного индивидууму поступка. Человек – существо не только вегетативное, но и религиозное. Что двигало  Савлом, когда он из гонителя христиан во мгновение стал их величайшим апостолом? Что случилось с Августином, который из вора и пьяницы по мановению ока превратился в крупнейшего христианского мыслителя? Почему Франциск, не пропускавший мимо себя не одной красотки, неожиданно стал одним из виднейших аскетов в истории человечества? Следование индивидуума религии и пробуждает совесть, совесть пробуждает страсть, а страсть, в свою очередь, подвигает человека на действие... которое ему несвойственно. И всё это одновременно в пределах свободы воли и предопределения! Об этом психологи часто забывают, делая свои выводы – ошибочные выводы, надо заметить...

- Вы можете и пример привести? Кроме, конечно, уже приведённых... так сказать, из более близких времён.

- Думаю, что могу, - доктор поднялся с кресла и на минуту вышел из кабинета. Я с нетерпением ждал его возвращения; когда он снова вошёл в помещение, в руке его находились несколько потрёпанных листиков блокнотного формата. Он протянул их мне:

- Прочитайте, а потом судите о верности моей теории.

Мой взгляд запрыгал по неровным, в явной спешке и сильном волнении написанным строкам, а доктор курил, дожидаясь окончания моего чтения.

«Сегодня жизнь моя изменилась – у меня открылись глаза на уже прожитый мной её отрезок; надеюсь, что оставшаяся её часть, с Божьей помощью, искупит всю мою вину перед Ним. Решение моё окончательно – меня больше не будет среди людей, но мёртвым меня тоже никто не назовёт...

Во время войны я работал военным корреспондентом, когда попал в небольшой лагерь перед пустыней – за нами находился тыл, впереди – земля неприятеля. Часто бывали засады, обстрелы во время наших ночных вылазок, пока, наконец, командование фронта не решило заминировать большой участок перед нашей базой с целью обезопасить себя от врага. На базу было доставлено огромное количество взрывчатки – её поместили в один из пяти наскоро построенных солдатами деревянных бараков, стоявших друг к другу впритык и служившими нашей казармой.

Вместе с взврывчаткой прибыло и пополнение – человек тридцать, не больше. Среди него был лейтенант, приехавший на базу вместе с сыном – мальчиком лет десяти, – который должен был перебраться к родственникам километрах в пятидесяти, куда уже не долетали вражеские ракеты. Командование было недовольно таким его глупым поступком – привезти сына почти на фронт, – однако тот уверял, что завтра появится жена и заберёт ребёнка.

Только пополнение разместилось и было принято решение минировать участок этой ночью – как началась атака, после которой в руках у нас оказался пленный. Говорить он категорически отказывался; только просил скорее его расстрелять, чтобы он мог узреть лик Аллаха. Четверо солдат охраняли его, а начальство ломало голову, как бы его разговорить – птица-то оказалась важная. И тогда мне пришла в голову мысль, с которой я и появился на совещании.

- Послушайте, - сказал я полковнику, - позвольте мне поговорить с ним. Я – журналист, он – террорист. Я дам ему возможность высказаться через прессу. Поверьте, террористы просто обожают подобные трюки! Так или иначе мы ничего не теряем – только удалите солдат из помещения.

Полковнику – да и остальным тоже – идея моя понравилась: меня отвели в барак, где под стражей сидел пленный. Я достал фотоаппарат и диктофон, присаживаясь перед ним на стул; охрана, перемигнувшись, вышла; я понял, что солдаты заняли положение у двери на случай чего. Лицо пленного – человека лет сорока, в белой чалме, с длинной чёрной бородой, с сочившимся кровью виском, - выражало несказанное спокойствие; оно было таким спокойным для теперешней обстановки, что я невольно вздрогнул.

- Можешь говорить, что хочешь, - начал я. – Через несколько часов твои слова будут в прессе. Их прочитают тысячи людей.

Он спокойно смотрел на меня, взгляд его не менялся.

- Что я должен сказать? Что у меня была жена, а враги убили её? Что у меня был ребёнок, который погиб под вражескими бомбами? Что мой дом – груда развалин? Что моя страна хочет жить по законам Аллаха? Что меня ненавидят за то, что я – мусульманин?.. Разве ты ещё никогда не слышал похожих вопросов – ты, журналист? Или ты думал, что я скажу – уходите с нашей земли, иначе мы подорвём ваши нефтебазы и атомные энергостанции? Нет – воины Аллаха воюют лишь в вооружёнными врагами... ни с женщинами, ни с детьми, ни даже с тобой, журналист.

Он замолчал. Стояла такая тишина, что я слышал скрип крутящегося диктофонного валика и трение о него микроплёнки. Прошла минута, другая...

- Выключи свою безделушку, - снова заговорил он, - то, что я говорю, говорится для тебя. Посмотри на прожитую жизнь и скажи – правильно ли ты прожил её? По-божески ли? Не о чём ли не жалеешь?

Меня начал удивлять такая форма диалога, а он преспокойно продолжал:

- Всё, видимо, у тебя в жизни было хорошо: и дом, и женщины, и работа... и человек ты уважаемый – а откуда всё это? Аллах – Свят он и Велик! – так наградил тебя, а ты этого не ценишь, не служишь Ему. Служишь Шайтану, угодничаешь перед ним – какой тебе репортаж написать, о Шайтан? Как людей накормить очередной газетной уткой, о Шайтан?

Этот пленный словно читал мою жизнь. И не он – это я в его присутствии становился пленным.

- Подумай о том, что ты – смертен. В мире есть только две силы – «Хизб-ул-Лах» и «Хизб-уш-Шайтан» – Партия Бога и Партия Шайтана. К какой ты себя относишь? Третьей силы нет. Если ты в первой – тебе нечего бояться ни в этой жизни, ни в следующей; если во второй... Меня убъют, но убъют на пути Аллаха. Значит, я не умру... так сказано в Благородном Коране. О, не будь неверующим, но будь верующим!

А затем случилось нечто непонятное – я вскочил и бегом бросился из барака. Солдаты за дверью вздрогнули – и вбежали внутрь. Я пробежал метров сто в сторону пустыни, бросая по пути свои корреспондентские причиндалы, и упал на землю, содрогаясь от слёз. Я ничего не видел и не слышал; не знаю, сколько точно прошло времени с момента моего бегства... от Истины. Пришёл я в себя лишь тогда, когда расслышал две короткие автоматные очереди; тогда я поплёлся собирать свои вещи. Вернувшись в барак, я увидел там только солдат; на полу валялась белая чалма. Один из солдат небрежно поднял её – и швырнул на землю через открытую дверь. Затем они удивлённо воззрились на меня.

Всё оставшееся время я размышлял над своей жизнью и своим поведением. У меня была жена – она меня бросила из-за моего пьянства. У меня был ребёнок – он умер. У меня был дом – его не стало... И когда-то я был верующим... во всё доброе и светлое, прекрасное и вечное... да, я верил в Аллаха. А теперь я служу врагам, служу другой партии – Партии Шайтана.

Я принял решение – больше тому не бывать. Уже темнеет. Я сразу хотел войти в барак со сложенной взрывчаткой и разрядить в ближайший из ящиков целую обойму из своего пистолета – такой взрыв сотрёт с лица земли не только нашу маленькую базу, но и гораздо большую. Однако... вовремя вспомнил о сыне лейтенанта. Да, мы не воюем с беззащитными детьми. Его смерть надо предупредить.

Я написал, что написал. Сейчас я подзову мальчика и попрошу его сбегать вон до той горки – пусть возьмёт написанное мной и прочитает только там; я скажу ему, что это будет наша военная тайна. А когда он отбежит достаточно далеко...»

Я отложил последний листик на стол. Доктор заметил моё движение:

- Ну, и что вы скажете?

Мне ничего не оставалось, как признать его правоту.

- Вы правы, доктор, насчёт религии. Но насчёт самого примера – правы, я думаю, лишь теоретически.

Он сел в кресло передо мной:

- Почему же?

- Потому, что прочитанная мной история может быть лишь материалом для скандальной газеты. Даже упоминается, что автор её – журналист.

- Нет, - возразил доктор, – не для скандальной газеты...

- Откуда вы это знаете? – не унимался я.

- Потому что этим мальчиком был я, - вздохнул мой собеседник; меня словно током ударило от услышанного. – Базу разнесло в клочья, когда я подбегал к горке; выживших не было. Тогда я, конечно, ничего не читал – просто сунул листы в карман штанов. Потом ещё целую ночь прятался возле дымящихся обломков... а под утро приехала моя мать с вооружёнными провожатыми.

- А потом? – нетерпеливо спросил я, когда доктор замолчал и достал новую сигарету.

- Потом я закончил школу. Поступил на факультет психологии. Затем – продолжил учёбу, затем – опять продолжил... Именно написанное подтолкнуло меня избрать психологию. Потому, что мне с тех пор захотелось приблизиться к истине, понять, насколько это возможно, что управляет нашими поступками, чем они диктуются и что заставляет нас выбирать несвойственное нашей природе. И только религия может ответить на всё – нет, не психология! Знание психологии не меняет человека, меняет религия. Любой человек может совершить то, чего от него не ожидают – чего он сам от себя не ожидает. Если религия жива, то в ней всё постоянно обновляется, в ней не может быть того, что мы с тупым упрямством именуем опытом. Опыт – продукт прошлого, тoгда как религия – это всегда настоящее...

 



* допустимое в обществе ругательство (исп.) (прим. авт.)

** до свидания (греч.) (прим. авт.)

*** лёгкие боевые корабли древних греков (прим. авт.)

* племя, враждебное египтянам (прим. авт.)

** древнеегипетское тёмное божество, экивалентное европейскому Сатане (прим. авт.)

*** верховное божества Солнца в древнеегипетской мифологии (прим. авт.)

**** основной оккультно-мистический труд древнеегипетских жрецов, трактующий о пребывании души в загробном мире (прим. авт.)

***** рай для праведников и воинов согласно мифологии Древнего Египта (прим. авт.)

****** Анубис – бог мёртвых; Птах – покровитель хорошей судьбы и города Фив (прим. авт.)

******* Осирис – справедливый судья загробного мира; во многом, согласно древнеегипетской мифологии, экивалентен Христу (прим. авт.)

* наука о внеземных цивилизациях (прим. авт.)

** около 1400 г. до Р.Х. этот язык появился в Месопотамии; дал собой основу современным семитическим языкам (в частности, арабскому) (прим. авт.)

*** обычно костяной или металлический стержень для нанесения знаков на глиняные таблички; древние греки успешно использовали стиль для записей на более удобных табличках из воска (прим. авт.)

* покорители Нового Света, впоследствии синоним пиратства ( Conquista (исп.) – захват, завоевание)) (прим. авт.)

** король пиратов (16 в.), позже адмирал и губернатор Ямайки. Ему подчинялись целые пиратские флоты (прим. авт.)

*** маршрут через Атлантику, по которому испанцы доставляли на родину награбленные у индейцев сокровища (прим. авт.)

**** английские государственные деятели и пираты (16 в.) (прим. авт.)

***** огромный испанский флот, разгромленный англичанами; с этого момента началось английское мировое владычество (прим. авт.)

****** Филипп Католик, испанский монарх того времени, наикрупнейший враг Елизаветы Английской (прим. авт.)

*монашеский Орден Св. Доминика, в ведении которого находился институт Инквизиции (прим. авт.)

** «Железная дева», «испанский сапог» - орудия пыток Инквизиции (прим. авт.)

*** учёный-гуманист эпохи Ренессанса (1462-1525) (прим. авт.)

****Верховный Трибунал Святой Инквизиции ((исп. Supremo – верховный) прим. авт.))

*****«Акт веры» (португ.) – торжественное сожжение еретиков, имеющее вид празднества (прим. авт.)

****** Хуан Арагонский, Изабелла Кастильская – испанская королевская чета, правившая страной во времена установления Инквизиции. Современники Торквемады (прим. авт.)

* всё свершается в тайне (лат.) (прим. авт.)

* по-латыни «один» и «другой» (прим. авт.)

** неизвестная и благословенная земля (лат.) (прим. авт.)

*** высшие слои земной атмосферы (прим. авт.)


Союз писателей Литвы

 

ТИТУЛ

Вверх

 

© сайт "МП".

Rambler's Top100 Rambler's Top100