Сайт "МОСКОВСКИЕ ПИСАТЕЛИ" Списки
Произведения
Союзы
Премии
ЦДЛ
Альбомы
Хобби

Авторы Литвы на сайте Московских писателей

 

Альгирдас Куклис

Ярмарка

Завтра встанем рано, сказала женщина своему задумавшемуся мужу и ещё раз напомнила, чтоб он шёл отдыхать; потом неспеша завела будильник. Честно говоря, ей много чего не было ясно: почему супруг постоянно выглядит рассеянным; почему сама она, некогда имевшая возможность стать бухгалтером, всё время работала лишь фасовщицей макарон; почему у них нет детей, машины и всего остального... Лидия никак не могла шагнуть за круг этих вопросов – словно кто-то держал её за руку. Она искала виновных, однако не могла их найти. Ведь мужа, – который вертелся вокруг печей теплоцентра и приносил домой неплохую зарплату – не обвинишь, себя она также не могла осуждать – трудилась, как и другие женщины цеха. Так неужели кто-нибудь третий мешал ей и её мужу иметь всё то, что имеет большинство?..

Любуясь собой перед зеркалом в спальне подумала, что неплохо выглядит; однако, что с того, если согласно врачам, это тело неплодно. Вечерами она долго рассказывала мужу, какие непослушные, толстокожие современные дети – потому не лучше ли их совсем не иметь. Он смиренно всё это выслушивал, а однажды не выдержал и криво улыбнулся. Сначала она не поверила, что видит такую улыбку, потом злобно спросила, почему он смеётся – ведь ничего смешного тут нет. Не обращай внимания, промямлил он и снова создал неясное выражение лица. Итак, завтра воскресенье, повторила она себе и закрыла дверь спальни; муж тем временем отдыхал в гостинной, поскольку она никак не могла привыкнуть к его храпу.

Какое-то время из-за стены доносился неприятный шум – видно, соседи ругались. Опять то же самое – она глубоко вздохнула, а затем задумалась о том, что их жизнь – спокойна и проста, потому и нет никаких раздоров.

Рано утром она разбудила чересчур заспавшегося мужа, который совершенно не желал этой ярмарки, так как всё равно от неё никакого толку; затем она умылась, приготовила завтрак и стала нетерпеливо поглядывать на часы. Поспеши, дорогой, поторопила она, там нас никто не станет ждать. Муж медленно поднялся и с сомнением посмотрел в зеркало. Сколько же морщин появилось, удивился он; затем показался в кухне со злым лицом. Вот увидишь, сегодня нам точно повезёт – весело сказала она и тотчас встала из-за стола. Он без настроения съел завтрак и выпил остывший чай.

Она слышала, как от порывов ветра дрожат оконные стёкла; как завывают вентиляционные трубы, - поэтому сказала угрюмому мужу, что не сможет надеть новую шляпку и глубоко вздохнула. Лучше закутаться в тёплый платок, посоветовал он, разыскивая ботинки, которые вчера оставил под ванной. Может, всё-таки, ветер стихнет, она вперила наивные глаза в бессмысленное лицо мужа. Наверно, пробубнил тот, играя в руке ключами и рассматривая старые трещины в стенах коридора.

На улице она зацепила его под руку, но идти против ветра всё равно было тяжело; мало того – замёрзли пальцы рук и ног. Ну, в такую погоду много народа не будет, обрадовалась женщина, но в очереди всё равно придёться постоять... Улицы пустынны, словно подметены. У кого есть машины, те на них добираются в центр города, а мы, горемыки, только пешочком передвигаемся – она печально поглядела на задумавшийся и несколько злобный профиль мужа. Вот если мы были бы бережливые, не швырялись бы деньгами – словно угадывая мысли жены ясно пробормотал он, прикрывая глаза и морща лоб. Ты, конечно, прав, не спорю, однако я женщина – поэтому хочу выглядеть красиво, она улыбнулась, не отводя глаз от его лица.

На городской площади, которую окружали двух- и трёхэтажные серые дома, суетились и толкались люди. Синие, красные, зелёные и жёлтые павильоны сияли издалека; а приблизившись к ним можно было видеть развевающиеся на ветру флажки и всякие гирлянды. Как замечательно, очарованно сказала женщина, забыв про холод и про всё остальное. Между тем виды ярмарки ничуть не трогали её мужа. Его раздражал ветер, который смерчем носился по площади, срывая с голов шляпы, кепки и платки – потому люди, словно сговорившись, одну руку держали ближе к лицу. Ему показалось, что этот ветер будет носиться целый месяц, что он обязательно наделает много неприятностей; а его малышку-жену, которая с силой вцепилась в его руку, неожиданно вырвет и унесёт в небесную высь. Буря свистела и выла; некоторые люди были настолько закутаны в одежду, что не было видно даже лиц. Они стояли, сжавшись в очереди и терпеливо ожидали, когда же начнётся торговля.

Несколько мгновений он удивлённо наблюдал – люди казались даже непохожими на тех, которых он привык ежедневно видеть: какие-то неясные, скрюченные, злые. Ну, такой погоды в нашем городе не помню, услышал он голос жены, тотчас рассеявший его мысли. Да, свадьба дьявола, ответил он ей и остановился в конце длинной очереди. Пока не продают и тебя не толкают можешь потерпеть, человече, подумал муж, но позже начнётся такая давка... Он вспомнил, что ничего хорошего на тех ярмарках не предлагали; оба возвращались печальными, озабоченными, так как сильнейшие отталкивали их в сторону. Хотел было сказать, что здесь она только замёрзнет и заболеет, но ничего не приобретёт, однако знал, что её всё равно не переубедить – поэтому молчал и ждал, не зная, чего же он ждёт. Вокруг зашумел людской говор – и немного спустя вся очередь содрогнулась, сжавшись ещё сильнее. Сейчас начнётся, тихонько вздохнули оба, глянув друг другу в глаза; потом он встал на её место, так как здоровенные мужики могут такое хрупкое существо незаметно для себя обидеть.

От холода и переживаний она вся дрожала, не желая ничего, кроме тепла, однако, сама не зная почему, терпеливо стояла, прижавшись к нему боком. Знаешь, лучше зайди с другой стороны очереди, тихо попросил он, ветер не так будет дуть... Женщина несколько мгновений медлила, а затем сделала так, как хотел её муж. Теперь лучше, спросил он. Лучше, жиденько улыбнулась малышка-женщина, содрогаясь от холода и большой толпы народа; ей казалось, что эти злые, от холода скрюченные люди неожиданно хлынут на неё как водная лавина.

Ветер не успокоился. Наоборот: он так гневно носился по площади, словно хотел что-нибудь схватить из разноцветных домиков с развевающимися флажками и гирляндами. А продавщицы, которые ночевали в этих домиках такой холодной ночью, тихонько проклинали осеннюю ярмарку, торопясь как можно быстрее сбыть с рук свой товар и тотчас смотаться из города. Граждане, не толкайтесь, пожалуйста, не толкайтесь, кричали они будто не своим голосом, товаров сегодня хватит на всех!.. Неужели хватит, удивилась она и спросила о том же самом у стоящего рядом мужа. Наверно, он крутанул головой, рассеянно устремив взгляд на серые дома площади. Почему он такой рассеянный – опять странно кивнул, чуть-чуть подозрительны мысли в голове маленькой женщины – о чём он постоянно думает, а?.. Неожиданно она заметила, что бок красного домика начал подниматься кверху, а людская очередь внезапно подалась вперёд; тогда и услышала надрывной крик продавщицы: что вы делаете, но сперва она не поняла, что здесь произошло. О ужас, воскликнула она и едва успела уцепиться за протянутую мужем руку. Наконец люди поняли, что они ненароком опрокинули домик на бок, а продавщицу придавили упавшие товары. Разобрав их, все увидели очень испугавшуюся девушку.

Когда пришла очередь женщины, то у окошечка она вдруг позабыла, что же хотела купить. Продавщица, естественно, удивилась и чуть было не сказала, что таких разинь в своей жизни ещё не видела, но на удивление быстро сдержалась – и предложила им приобрести японские зонтики. Ладно, махнул рукой муж и протянул девушке деньги. Поспешим домой – или закостенеем, весело сказал он жене, от лица которой остался только посиневший носик. Она видела, как озорник-ветер сорвал шляпу солидному мужчине – и тот догонял её без малого метров тридцать; видела и толстых женщин, которые несли набитые кожаные сумки. Я больше не пойду ни на какие ярмарки, твёрдо сказал он, сама видишь, что тут творится... Ах, милый, просто мы не умеем жить, выдохнула жена. Он ничего не ответил.

Несколько недель спустя она видела во сне городскую площадь, по которой ходили существа, непохожие на людей, а ветер был таким сильным, что раскидывал их, словно бумажных, во все стороны.

 

Цементная рука

 

Каждое утро, открывая больные глаза, учитель чувствовал, что не хочет возвращаться к этой жизни: ведь те знания, которые он преподаёт своим ученикам, такие хрупкие перед структурой всего мира, что он полагает себя не более жужжащей мухи. Над головой тускло сияли оконные занавески, глядя на которые учителю снова хотелось заснуть; однако это уже не было возможным – и тогда он поднимался с кровати, слегка разминая старые кости, умывался холодной водой; затем, устроившись у стола, пил свой крепкий чай, поглядывая через окна в сад.

Особенно учителю Симайтису нравилось пить чай слушая музыку или читая пахнущие листы книги. По-правде говоря, сам себе он казался и трагичным, и комичным со своими мыслями и бессилием, поэтому ничего в их городке не изменялось: часы шли за часами, поколения – за поколениями, и все уходили в небытие с теми же самыми вопросами, так как вопросов – больше, нежели ответов, то есть, все участвуют в своеобразном спектакле, который договорились называть «жизнью», но кто его подготовил и кто им управляет – никто толком не знает, а только гадают, создают наглые теории и очень им верят, пока не приходят другие и их полностью или частично опровергают; однако всё это – только игра, потому как настоящая беда – страшнее смерти – и она наступает для всех, прикрывая хитрые и страшные глаза. И почему так, что есть эта моя жизнь – разбитая чашка или отцветшие цветы, и что будет после?..

Симайтису казалось, что однажды утром он очень пожалеет о своём пробуждении, поскольку вокруг воцарится тотальная тишина и какое-то застывшее беспокойство; понемногу он поднимется с постели, откроет дверь – и в другой комнате увидит жену, упавшую с кровати; подбежав, он поднимет её с холодного пола – и вдруг поймёт, что жена мертва... и тогда дрожащими пальцами он закроет глаза усопшей и долго-долго будет сидеть на краю постели в незнании, чем заняться и в чью дверь постучать: только жёлтый утренний сумрак будет сочиться сквозь занавески – да часто будеть бить его потрясённое сердце. Через некоторое время он встанет и, одевшись потеплее, выйдет в поле, однако там, Боже мой, возле порога будет лежать мёртвый кот, а немного дальше – и чёрный пёс, задушеный собственной цепью.

Когда же испуганный и пришедший в замешательство учитель подойдёт к соседской усадьбе и нажмёт кнопку электрического звонка, то неожиданно увидит странную картину: во дворе соседей и в саду будет много упавших с неба неживых птиц – одни будут лежать клювиками в землю, другие – кверху, и главное, никто не отзовётся из-за дверей, только будет чирикать им нервно нажимаемый звонок; и тогда он догадается подойти к окну и постарается заглянуть внутрь, однако сквозь белые шторы ничего не увидит. Ерунда какая-то, ведь я хорошо знаю, что они никуда не уехали, озабоченно подумает Симайтис – и впервые почувствует, что это раннее утро не только зябкое, но и особенно угрожающее; эта необъятная тишина будет похожа на страшного рыщущего хищника, только никто не будет знать, с какой стороны он появится; однако вскоре учитель увидит и жертвы, которые – согбенные и посиневшие – будут лежать на улицах, и будет их множество... что же это: неизвестная до сих пор миру эпидемия болезни или какая чума; содрогнётся, выломав дверь квартиры соседей, содрогнётся оттого, что во всех комнатах будут лежать замертво люди, с которыми он ещё только вчера говорил о том о сём – и он опять не будет знать, что надо думать; однако мгновение спустя его ослепит мысль, предупреждающая, что он может немедленно сойти с ума оттого, что он видел и что нехотя ещё видит.

А может, я уже давно обезумел, только никто мне об этом не говорит, подумал вдруг Симайтис, глядя в настенное зеркало; а может, весь мир понемногу сходит с ума?.. Что мы имели раньше – и что мы имеем теперь? Не похожа ли моя жизнь на красивое, но сгнившее изнутри яблоко? Могу ли сказать, что всё время шёл прямо, ни перед кем не раболепствуя, не завираясь и не дрожа за свою шкуру? Может, не зря так рано поседел... Ведь были в Литве очень весёлые времена: одни – в леса, другие – в Сибирь. Только по счастью я не оказался в вагоне, однако вместо меня поехали другие... Кому же я оставлю эти книги, которые собирал от юности? Может, сыну? Но ведь он продаст их все за неделю. Увы, теперь такие люди – только покупают и продают... Он ударил рукой по белым бумажным листам, на которых должен был написать погребальную речь по своему соседу – однако никакая спасительная мысль не посетила уставшей головы, словно в ней вместо мозгов был ссохшийся гипс. Да что он может сказать о человеке, который за всю жизнь ни на кого не жаловался и ничего не украл, хотя повсюду так поступает большинство. Известно, сосед – не святой, только бы этого у могильной ямы не сказать; наконец, все мы – не святые, хотя один другого постоянно наставляем и наставляем: родители – детей, учителя – учеников, начальники – подчинённых...

Вчера как-то без намерения он очутился на старом городском кладбище и был поражён неописуемой тишиной; остро пахла крапива и другие травы; проржавевшие кресты и обсыпавшиеся каменные надгробия высовывались из пышных кустов – и не было видно здесь никакой тропинки – только тени и своеобразная влажность царила в этом пустынном месте, границы которого достигали берегов реки.

Симайтис стоял глубоко задумавшись – он думал о людской судьбе. Все в этом мире говорят о том, что будет конец света – а в эти времена его соотечественники ничего не ценят, больше разрушают, нежели строят, желая всё перевернуть вверх ногами или сровнять с землёй; и неизвестно, наконец, что они этим преследуют – удовольствия или собственной ликвидации, так как – раньше или позже – всё поднимется против тебя самого, наивный человек, однако ошибок не исправишь – и отправишься в назначенный час в совершенное забытие, не оставив после себя ничего благого, только мусор и всякую ерунду. Но ведь есть какой-то смысл в самом мгновении жизни, но не каждый его замечает и чувствует, потому что ежедневная слепота сильнее, она не одного пьянит и не одного губит – выдохнул учитель, глядя на полевые цветы, которые притянули его взгляд; потом осторожно сорвал их, принёс домой и поставил в узкую стеклянную вазочку... и в тот день всё казалось таким хрупким и преходящим. Он чувствовал, что должен сделать что-нибудь хорошее – только вот люди к его намерению были равнодушны; они вели себя так, словно имели всего через край и не знали, чего бы ещё пожелать...

Всё-таки он написал и произнёс такую речь по усопшему, что все, кто стоял у могилы, просто заслушались и на мгновение позабыли чашки и вёдра, споры и мелкие желания. И каждый, вернувшись домой, неощутимо начал прикидывать частичкой своей жизни, всматриваясь по-пристальнее во всякую другую... Все они думали, что было бы лучше, если б Симайтис, по необходимости, снова произнёс речь с высказываниями древних мудрецов, с истинной печалью, с покаянием и сочувствием, однако...

Вы, товарищ Симайтис, чересчур много себе позволяете, злобно и прямо заявил солидный мужчина, сидевший за широким столом, в своей речи делаете всякие категорические заявления в адрес местной власти и тому подобное, поэтому конкретно вам говорю – этого мы не потерпим!.. Учитель всё время наблюдал за лицом и глазами ответственного работника, а потом – после долгой паузы –  произнёс, что послевоенное время, кажется, давно закончилось. Несомненно, послевоенное время давно закончилось, снова возвысил голос солидный мужчина, однако не каждому дана компетенция критиковать власти; с другой стороны, только благодаря власти вы получаете пенсию и бесплатное лечение! Простите, уважаемый, глубоко вздохнул учитель, я критикую не власть, а отдельных людей, которые, по моему понятию, недостойны своих обязанностей, так как они... Так может, вы предлагаете себя на их место, перебил его властный баритон, не следует, товарищ Симайтис, это решает народ, выборы – поэтому ещё раз предлагаю вам хорошенько подумать: ведь каждое слово подобно птице и не надо им бросаться направо и налево!..

После этого он встал, встал и Симайтис; и уходя он даже не попрощался. Вернувшись домой он присел на скамеечке в саду. Учитель чувствовал себя очень обиженным, словно ему кто-нибудь плюнул в лицо. Позже он несколько успокоился – видимо, рядом присела жена, которой он рассказал всё почти слово в слово. Она обняла мужа за плечи и медленно увела по дорожке: на улице дул холодный ветер, раскачивая ветви и шелестя листьями деревьев. Знаешь, я серьёзно начал сомневаться, действительно ли мы цивилизованное общество, вполголоса произнёс Симайтис, глядя в окно на заходящее солнце, даже свободы опять не имеем... растоптали прошлое... на улице – да, и везде – слышишь не только приветствия, но и ругательства, и тому подобное, и так далее... Жена удивлённо обернулась к нему; потом, задумавшись, сказала, что нет ничего вечного – понемногу меняются и наши люди. Симайтис иронично улыбнулся. Увы, увы, прохрипел он, наши люди бросаются не к культуре, а к халтуре; им больше нравятся всякие суррогаты и заботятся они только о своих физиологических потребностях. Нет у меня никаких иллюзий, всё катится к чёрту... Женщина хотела сказать, что оба они порядком постарели, поэтому всё и кажется так плохо, но она не хотела обижать мужа – потому она ушла в кухню и принесла оттуда большие груши, которые он очень любил. Симайтис посмотрел на них одним глазом, но не притронулся ни к одной, по-прежнему упорно глядя в светящееся окно.

Ночью учителю предвиделось, как в саду неожиданно появилась огромная цементная рука; он удивлённо обошёл вокруг неё, размышляя, как же надо будет отсюда вынести эту бандуру; особенно учителю было жаль молоденьких яблонь, ветви которых поднимались кверху, будто безнадёжно прося пощады. С тяжёлым сердцем учитель вышел из сада на городскую улочку, однако и там нагло торчала такая же самая цементная рука. Машины должны были ехать по тротуару – и не оказалось ни одного человека, который попытался бы что-нибудь сделать, чтобы это глупое препятствие было устранено...

Жена видела, что муж, севши к завтраку, сам на себя не похож – поэтому немного спустя положила ему на тарелку более лакомый кусочек.

 

Человек с обезьянкой

 

Летняя жара привела меня к морю, хотя в такое время я не люблю этот курорт, так как тысячи людей возятся у берега; а когда небо заволакивается тучами, то все бары и кафе становятся похожими на набитые бочки, поэтому я подумал: побуду здесь недельку, а потом смотаюсь домой, где меня ждут железо-бетонные заботы; поэтому на этот курорт я и приехал попозже, когда улицы и улочки стали пустынными, когда возле моря гуляла только маленькая группа людей; тогда я вслушивался в шелест волн или деревьев и, сидя на скамеечке, перелистывал книгу или журнал – потому мне и казалось, что жизнь принадлежит только тебе и никто не заставит тебя делать то, чего не хочешь; и хоть я отключил мобильный телефон, мысли всё-таки возвращались к дому, к работе, словно в мою голову была вмонтирована какая-то маленькая микросхема, которая не даёт спокойно отдохнуть; но на следующий день я увидел человека, у которого не было не только этой надоедливой микросхемы, но и другого балласта и его неудобства – по сравнению с заботами в моей голове – были совсем смешными, а пока я шлялся по улицам, читая афиши, которые предлагали придти, посмотреть, послушать и, – конечно, – не задаром, просто каникулы существуют для того, чтобы вытряхнуть свои деньги в чужие карманы, а те отдадут их другим, такие вот маленькие и большие круги движения денег и поддерживают жизнь любого государства – флегматично обдумывал я заезженные истины, глядя на светло-голубое небо, сияющее никелевое море и ослепительно-белый песок, поэтому спрятался от палящего солнца в крытом павильоне, в котором был небольшой буфет и пять пластмассовых стаканов; в такой день вылакать бутылочку пива может каждый мужчина, у кого не прохудился желудок и не испорчен мочевой пузырь; хоть крыша павильона и защищала от солнечных лучей, однако не могда защитить от его жара, так как со стороны моря не было не ветерка – море превратилось в спокойное, гигантское озеро, которое рассекали водные мотоциклы и лодки спасателей, а когда я заметил, что с крыши спасательной станции кто-то отважился прыгнуть с парашютом, который везла моторная лодка, так сперва подумал, что у меня начались галлюцинации от жары, и что в скором времени увижу слонов и оранжевых жирафов; но в павильоне показался седой и худой мужчина, на плече которого несмело сидела серая, а может, поседевшая обезьянка, привязанная верёвочкой; его одежда была выцветшей на солнце, в другой руке он держал небольшую корзинку, из которой достал пустые бутылки из-под пива и, заложив их продавцу, получил бутылку пива и несколько бананов – и не оглядываясь, неспеша побрёл по берегу своей дорогой, словно был паломником или даже человеком не от мира сего, так как солнцем и морем он не наслаждался, может, за дюнами, в тихом местечке он играл со своей обезьянкой, думал я, потягивая пиво, пытаясь понять жизнь этого человека, на летнем курорте ему удобно проводить свои дни, однако что ему делать, когда наступают холода и ветры – куда ж ему тогда деваться, может быть, приютиться у какой-нибудь сердобольной пенсионерки, которую, как бывшую учительницу или гувернантку, заботят цветы, внуки, здоровье и церковь, может быть и тот мужчина вместе с пенсионеркой прочитает «Отче наш», а потом, позавтракав, снова пойдёт своим путём, хоть зимой и не особенно куда пойдёшь; потом я встаю, напившись пива и иду домой поспать, потому что не люблю пляжной жары: люди тогда становятся очень похожими на ленивых тюленей, которые хрюкают и перекатываются с бока на бок с выпученными глазами; и всё-таки образ мужчины с обезьянкой надолго остался в памяти, поэтому время от времени он показывался на улице метров за пятьсот – и снова исчезал, а я строил планы, что появлюсь тут в сентябре-месяце, когда будет меньше отдыхающих, когда томно вздохнёт осень и можно будет заметить, как изменяется курортный парк с белыми скамеечками, тогда и приятно будет зайти в какой-нибудь бар и попросить чашку доброго кофе, который выпью, листая журнал или глядя на улицу; однако теперь осталось несколько дней – и я вставал рано утром и шёл к морю, волны которого спокойно омывали берег; по взморью бегали отдыхающие, потом в море прыгал один-другой смельчак, но мне было главным погулять и подышать чистым воздухом, который был похож на мёд, и в последний день, когда я пришёл проститься с морем, в которое, по обычаю, бросил несколько центов, мимо меня прошёл тот человек с обезьянкой, только на этот раз он был в тёмном свитере, чтоб было теплее, и я был несколько удивлён, так как долго смотрел ему вслед, пока силуэт человека не исчез за дюнами и понял, почему он встал так рано – ведь он хотел первым собрать пивные бутылки, которые валялись на песке и в мусорных ящиках, а бутылки помогала собирать и обезьянка, потому что с её проворством никто не сравнится.

 

* * *

Под мещанское понятие «нормального» я не подпадал, так как они приезжают отдыхать группами, и всё-таки я видел семьи, которые умеют отдыхать, не утруждая ни себя , ни других – они тихо говорят, тихо едят и спят, как мышки; такая семья жила по соседству, когда в сентябре я снова приехал к морю, только на этот раз я был не один, а с семилетним сыном, которого было достаточно однажды сводить на аттракцион – и после этого мы должны были там появляться ежедневно и спускать деньги, в противном случае меня весь день сопровождали бы сыновние нытьё и возмущение, что я о нём не забочусь,что я к нему равнодушен, а я полагаю, что где он успел научиться этой хитрой молитве с оттенком демагогии, не от своей ли мамочки, которая прекрасно знает все обязанности отца; эти обязанности знаю и я, однако и отец должен хоть когда-нибудь отдохнуть от напряжённой работы, поскольку короткое замыкание случается не только в электросистемах, но и в человеческих головах – а так пять лет назад случилось с одним инженером нашего многоквартирного дома; да и статистика утверждает, что в мире проживает более пяти миллионов шизофреников, только я думаю, что их намного больше, их особенно много в мегаполисах, где человеку не хватает тишины и минимального пространства, поэтому города уже стали монстрами, которые пожирают или калечат жителей; а теперь смотрю, как ест сын – и этот вид мне очень по душе, поскольку тогда чувствую себя его отцом, а это архаичное чувство, должно быть, унаследовано с древнейших времён, когда мужчины племени возвращались с удачной охоты, ведь никто ещё не сказал, что запрограммированно в наших генах, какие в них плюсы и минусы, чего там больше и чего меньше, однако компьютеры уже пытаются все эти гены сосчитать, а я считаю деньги – чтоб их хватило до конца каникул, чтоб не понадобилось идти в банк с кредитной карточкой; сын опять тащит меня к этому проклятому аттракциону, который за день неплохо заколачивает, а если лето хорошее, так зимой аттракционов и не надо, можешь отдыхать или заняться чем-то другим, так как денег достаточно, надо только ставить аттракцион в хорошем месте – и твоё дело процветает, но, оглядевшись получше, увидишь, что на каждой улице курорта на твой кошелёк кто-нибудь покушается – поэтому заплатить ты должен всем и я пытаюсь объяснить это сыну, однако понимает ли он что-нибудь, поглощая мороженое и выпучив глаза, оглядывается по сторонам, словно ищет знакомые лица в толпе, и я смирился с мыслью, что через десять лет ещё более постарею и мы оба не найдём общего языка, если только в будущем он не будет просить денег, а когда я закончил пить пиво, сын предложил сдать бутылку – я кивнул головой, он проворно унёс бутылку в стеклотару, а центы оставил себе; этот эпизод напомнил мне о детстве, когда мы с братом лазили по трибунам стадиона в поисках бутылок или потерянных денег, потом покупали сладости, как неожиданно перед нашими глазами вырос человек с обезьянкой, поскольку в пункт стеклотары он принёс целую корзинку пивных бутылок, за которые купит поесть – так что сын просто замер на месте, а я не знал, что делать: идти к нему или ждать, что же будет дальше, ведь меня такие неожиданности постоянно выбивают из колеи, потому что быстро я ничего не делаю, люблю хорошенько подумать, поэтому человек с обезьянкой пропал с глаз; сын немедленно атаковал меня, чтобы я пояснил ему, что это был за человек, так вот, не подумав, я пообещал ему, что на следующий раз мы этого человека обязательно выследим и спросим куда он идёт и чем занят, по-другому говоря, станем сыщиками – и эта мысль сыну очень понравилась, поскольку в одном из кинофильмов он видел сыщиков, поэтому приказал мне изменить внешность; надо приклеить бороду или же одеться по-другому, однако я ответил ему, что сыщик, во-первых, должен быть наблюдательным, осторожным и изобретательным, а внешность менять не обязательно, просто сыщика никто не должен заметить – и такими замечательными шпионами были японские ниндзя, которых обучали с детства, готовили к этой опасной профессии; сын некоторое время внимательно слушал, а потом стал просить карамельного мороженого, поэтому мы купили мороженое и съели его сидя на скамейке, позже прошли в сторону парка, надеясь увидеть там лазающих белочек, однако в кустах ясно увидели парочку, делавшую подозрительные телодвижения; а на вопрос сына «что они там делают» я быстро ответил, что собирают грибы, поэтому и он предложил мне поискать грибов в парке и странно, что на поляне мы нашли несколько сыроежек, но не знали, куда их положить, так повесили их на ветви кустарника, может, белочки догадаются их взять, ведь и они сушат грибы, собирают орехи, потому и прав сын, сравнивший этих существ с гномиками, однако в тот раз мы ни одной из них не заметили и сын вернулся из парка без настроения, которое пришлось наладить плиткой шоколада; так вот мы балуем своих детей, а потом удивляемся, что они так избалованны.

 

* * *

 

Ночью меня поднял сын, который увидел во сне летающих человечков, однако утром, когда я просил его рассказать подробнее, он не многое смог вспомнить, а я размышлял, что будем делать сегодня, так как в кинотеатре уже были, видели и один концерт – так неужели снова придёться идти к аттракциону, на который даже посмотреть тошно – так что ничего другого не остаётся, как играть в сыщиков, а значит мы будем искать человека с обезьянкой, поэтому мы позавтракали и, надев тёмные очки, вместе отправились к морю; я оглядывался на красивых молодых женщин, а сын стал главным сыщиком, наблюдательности которого могли бы позавидовать и ребята из КГБ, однако после нескольких часов мы устали и уже искали место в тени; я даже начал сомневаться, а не надоела ли маленькому сыщику эта игра, позже сказал ему, что нам следует обратить внимание на крытые павильоны на пляже, потому что тот мужчина собирает там пивные бутылки – и мы устроились в таком месте, с которого можно было видеть находящиеся в стороне павильоны, я наблюдал за правым, сын – за левым, а чтобы не надоело, мы купили пива и мороженого: теперь мы выглядели как настоящие шпионы и сын бахвалился, что он первым увидит того человека, я, соглашаясь, кивнул головой и снова воззрился на девушку лет двадцати, пришедшую в павильон купить мороженого и сигарет, и даже не заметил, как почти выпил бутылку пива и уже подумывал о другой, только другого сорта; так, глядя вдаль, вдруг увидел медленно идущего человека с обезьянкой и корзинкой в руке, он приблизился к левому павильону и осмотрел его со всех сторон, а потом двинулся к нам, так что я сразу предупредил сына, чтоб смотрел во все глаза, пустую бутылку я поставил на стол, чтобы она была словно приманкой для того человека – и когда он на мгновение замер у нашего столика, сын спросил его, не продаст ли он обезьянку, последний тотчас холодно ответил, что друзей не продают – и в тот момент я пригласил его присесть и выпить пива, а пока я его понукал, сын неустанно распрашивал мужчину, как зовут обезьянку, сколько ей лет, что она ест, и тому подобное; позже и я разговаривал с ним, попивая пиво, сын тем временем играл с обезьянкой, однако незнакомец был неразговорчив – из него надо было тянуть слово за словом, а чтобы он не чувствовал себя как на допросе, я направлял тему разговора о теперешнем лете, отдыхающих и об их непонятном поведении, и когда я положил в его корзину пустые бутылки, он поблагодарил и через некоторое время удалился, так как собирание бутылок было для него важнее, нежели разговоры об отдыхающих и скучающих; потом я утешал сына, которому очень понравилась обезьянка, что утром он снова её увидит, ведь в то же самое время завтра мы опять будем в павильоне, будем есть мороженое и ждать этого человека с его умной обезьянкой, но вдруг мои слова были прерваны сиреной машины скорой помощи, которая неслась по краю пляжа в сторону спасательной станции, а через полчаса я узнал, что в то время, пока мы болтали, потягивая пиво, утонула шестнадцатилетняя девочка, только сын удивлялся, почему она утонула, когда вокруг столько много народу, наверно, далеко заплыла и нахлебалась воды, а может, случились судороги и она испугалась, ответил я ему и подумал, что утопающего не каждый решиться спасать – тут нужен хороший пловец, – а пока спасатели окажутся на месте происшествия, тонущего уже не спасти; сын попросил мороженого, я взял ещё бутылку пива, и вдвоём думали, что будем делать дальше, наконец, маленький сыщик предложил сходить в кино – и мне пришлось поддержать эту идею, так как не было другого выбора, а кино – параллельную реальность – любил и я, но если мне не нравился сюжет, то я засыпал в ожидании конца сеанса, и хорошо, что на этом фильме не надо было этого делать, так как показывали дрессировщиков зверей и когда на экране появился человек с обезьянкой, сын подпрыгнул в кресле ии начал громко выражать свой восторг и, слава Богу, что того артиста не растерзал тигр или не растоптал какой-нибудь слон, потому что в таком случае сын разревелся бы, однако, когда киносеанс закончился, мы попали под дождь, который пришлось переждать; мы слушали музыку дождя и смотрели на спешащих людей, которые бежали по улице, накрыв головы чем попало, это выглядело комично, хотя никто из них не смеялся, потому что дождь во мгновение всех объединил, а продрогший сын прильнул ко мне: может, он думал, что и дождь иногда бывает красивым, особенно тогда, когда его капли просвечиваются солнечными лучами, когда многотонное падение капель очень приятно для слуха – и этот вид почему-то напомнил мне цветную гравюру известного древнеяпонского художника Хокусаи: старая истина – мы много чего не замечаем, пока не остановимся и не задумаемся.

 

* * *

 

У меня была семья, много вещей и всяких обязанностей, а теперь у меня и весь мир, хотя многие думают – только эта обезьянка, говорил тот мужчина, когда выпил бутылку пива, вам, наверно, трудно поверить, однако вещи губят людей, потому что те жертвуют для вещей абсолютно всем, вещи человека – это его Апокалипсис, а может, вы думаете по-другому, вперил он в меня подозрительные глаза, однако я только развёл руками и предложил ему ещё бутылку, потом согласился с ним, что количество вещей  постоянно увеличивается, говорил, глядя на проплывающие облака, которые снова обещали дождь, что каждый из нас выбирает ему понравившуюся, более удобную жизнь, но в тот же момент я услышал его ответ: слова «прогресс» и «удобства» часто слышишь из человеческих уст, однако действительно ли люди знают, что за ними кроется, губы мужчины искривились в ироничной улыбке, которая меня обезоружила, поэтому я молчал, как провинившийся пацан, ведь этот «прогресс» не спас утонувшую в море девочку; тогда я спросил, не хочешь ли пива, но он отрицательно мотнул седой головой и посмотрел на обезьянку, с которой играл мой сын – и я тотчас понял, какая связь объединяет этого мужчину с привязанной обезьянкой: она крепче даже той верёвки на шее животного, однако я молчал и думал, что в следующий раз не захочу с ним встречаться, чувствую себя как побеждённый мещанин, которого заботят только удобства, сладкие блюда и различные удовольствия; неужели люди не могут жить по-другому, задумался я, когда человек встал со стула и, кивнув головой, медленно удалился по улице, не оглядываясь на зевак; его походка была иной, так, наверно, ходили аристократы, которым не надо было куда-нибудь спешить – ни на работу, ни на заседания, а когда я взял ещё одну бутылку пива, предложив сыну мороженое с фруктами и шоколадом, снова начался дождь и я, глядя на него и на сына, думал, что с дождём уплывает человеческое время и теперь я понимаю, почему все большие и малые любят кино, но не все – дождь, а в то мгновение дождь был похож на нежный джаз; медленно пил пиво, глазел на улицу и сидел бы долго, но сын начал хныкать – и пришлось тащиться к аттракциону, а я чувствовал себя ни пьяным, ни трезвым, так и не знал, чем же заняться; потом повезло кое-как оторвать сына от аттракциона, который был ему милее всего мира – эти хитро сконструированные механические штуковины, крутящиеся и вертящиеся, словно управляющие душой ребёнка, – однако похожие блестящие или цветные штуковины очаровывают и взрослых, только у них другие названия и и методы управления; и в этом отношении обезьяны, живущие в джунглях, были свободнее нас, которые сходят с ума по всяким штуковинам, аппаратам и механизмам; казалось, что природа или дьявол над нами цинично насмехаются: превратили в умных обезьян, чья жизнь стала кошмарной, обманчивой и жалкой, но таких мыслей сын бы не понял, они были бы странными и моим соседям, квартиру которых несколько месяцев назад обчистили воры, поэтому, когда мы вернулись, уставшие, упал на диван и тотчас заснул, а сын глазел в светящийся экран телевизора; позже, не зная, чем заняться, я задумал побриться, взял бритвенную машинку, закрылся в ванной, и здесь – неожиданно – увидел в зеркале сидящую у меня на плече ту самую серую обезьянку, только на этот раз она была без верёвочки на шее, я, обомлевший, хлопал глазами, а когда протянул руку, то она исчезла – значит, это была галлюцинация, однако много чего мы можем объявить галлюцинацией, но только я не хочу этого делать, пусть это делают другие.

 Путники

 Влажный синий туман охватил притихшую железнодорожную станцию, в зале которой, мерцая, горели жёлтые лампы. Там сидело трое мужчин, а в конце зала медленно прохаживалась женщина. Была глубокая ночь начала октября; на станции царил холод и какое-то почти неописуемое настроение. Оно одинаково тяжело придавило всех путников – и казалось, что освободиться от него невозможно.

Женщина разминала сведённые холодом пальцы и злобно поглядывала на пожилого мужчину, который листал газету – звук шуршащей бумаги её нервировал. Но более всего женщину раздражал осенний туман и невыносимый холод. Она, конечно, не знала, что один из путников всё видит: и этот туман, плывущий за окном, и этот жёлтый зал и всех ожидающих. Этот путник не сомневался, что женщина в скором времени что-нибудь сделает – или выбежит на улицу, или...

Так и случилось. Когда в зале с равнодушным видом показалась дежурная по станции, женщина тотчас её спросила – а вам не кажется, что здесь не хватает тепла? Нет, не кажется, категорично отрезала дежурная, сезон отопления ещё не начался. Женщина прямо остолбенела. При чём тут сезон отопления, уважаемая, воскликнула она, надо иметь свою голову! Прошу мне не указывать, сказала дежурная, даже не глядя в сторону путницы, я руководствуюсь указом...

Каким указом, я спрашиваю, каким указом, где эти указы вывешены, кричала женщина. Тем временем путник, который читал газету, напряжённо поднял на всех глаза. Прошу мне не указывать, злобно ответила дежурная, я могу даже этот зал запереть и никого не впустить! Конечно, конечно – вытолкнете всех на такой холод, сказала женщина, показывая рукой в сторону окна. Служитель железнодорожной станции повернулась и тотчас юркнула в служебное помещение.

Женщина была взбешена. Она подошла к мужчине, который ранее читал газету и, задыхаясь, начала говорить... Вот, деятель! Для неё сорванная инструкция – идеал всего. Только дай такой побольше власти. Ну, так она и сделала бы свой порядочек... Хватит мять эту газету! Не надоело ли вам... Мужчина некоторое время глядел на стоявшую перед ним, а затем прошамкал, что больше делать нечего. Понимаете ли, первый раз в жизни опоздал на поезд, пояснил он впридачу, всё благодаря этим «хорошим» друзьям... Осуждайте себя, не друзей, поправила она. Так я и осуждаю только себя, вздохнул пожилой мужчина, но главное – что я скажу своей жене, поверит ли она, что я всю ночку провёл на этой станции? Женщина иронично усмехнулась, однако ничего не сказала. А таинственный путник, который всё внимательно наблюдал, тоже улыбнулся, только его улыбка была трагичной. Так улыбаются безнадёжные больные. Немного позже он услышал тихий вопрос женщины – простите меня, а вы ни разу её не обманули? Пожилой мужчина почувствовал себя очень неудобно, словно его облили бы водой, поэтому слабым голосом произнёс – не обманул.

Вдруг в тишине зала раздалось унизительное хихиканье самого юного путника, который стоял, завернувшись в огромную иностранную куртку. Почему вы смеётесь, удивлённо спросила женщина. Я не верю его словам, произнёс юноша, и в его голосе послышались нотки презрения. Вы хотите сказать, что в этом вопросе все мужчины – едины, спросила она. Похоже, отхрипел тот. Да, мужчины едины, но попадаются исключения, подумала женщина, хоть и сама не хотела поверить в то, что эти редкие исключения в жизни ещё не перевелись. Тем временем пожилой мужчина вытащил ещё одну газету и уже приготовился читать. Не портите вы своих глаз, ласково сказала женщина этому путнику, или не видите, какое тут... складское освещение, а она, эта бедняжка, объясняет мне свои инструкции! Мужчина засомневался – читать или не читать, потом всё-таки засунул газету в портфель. Ну и попался же я, вздохнул он, - как муха в паутину... Перестаньте вы причитать, снова начала злиться женщина. Хорошо вам, опять вздохнул мужчина, однако как я буду оправдываться; просто проглочу язык и буду молчать... И молчите, потому что молчание иногда говорит больше, отрезала она, потирая мёрзнущие пальцы, такой холод, а эта ненормальная бубнит о своих инструкциях... Пожилой мужчина вытащил кошелёк и начал выбирать монетки. Интересно, есть ли на станции междугородний телефон, спросил он женщину. Там, в коридоре, висит какой-то, холодно ответила она. Путник тут же встал и спешно вышел из зала ожидания, однако в скором времени вернулся очень взволнованным и начал рыться в портфеле, словно что-то в нём разыскивая. Ну, как, тихо спросила женщина, став рядом. Эх, не хватило мне копеек, а жена очень сердилась и внезапно бросила трубку, сдавленным голосом произнёс мужчина. В этот момент ей стало жалко этого странного человека, но, не найдя нужных слов, отошла от него и остановилась около окна.

На улице всё ещё господствовала тьма, холод и туман.

В зале ожидания вдруг появилась дежурная железнодорожной станции и двое молодых милиционеров. Эти сначала внимательно осмотрели сидевших путников и стоявшую женщину в светлом плаще. Что здесь случилось, наконец спросил один из милиционеров. Мы мёрзнем, ответила у окна маячившая женщина, нам холодно!.. Товарищи милиционеры, словно ошпаренная стала орать дежурная станции, у меня есть указания, что сезон отопления начнётся только через неделю! Что вы тут шум поднимаете, не сдалась путница, ведь мы – не глухонемые! Как случилось, что вы не успели на поезд, обратился к ней милиционер. Очень просто – меня подвели часы, ответила, замирая, путница, а потом показала рукой дежурной станции на сидящих мужчин – вы получше приглядитесь к ним, потому что придёт время и вы сами окажетесь среди них – ведь мы все путники, только путники!.. О нет, я никогда не буду среди них, никогда, возмутясь ответила дежурная.

В конце-концов один из милиционеров подошёл к таинственному путнику, который всё время только смотрел и молчал. Куда вы едете, спросил он у него. Не знаю, пока что никуда не еду, пробубнил тот путник. Кажется, что от такого ответа все ошалели, замерли. Не понимаю, сказал тот самый милиционер, как это... никуда? Таинственный мужчина передёрнул плечами. Представьте себе – ушёл из дому, оставил жену, сына и пойду, куда глаза глядят, объяснил он грустно. У вас есть паспорт, не отставал блюститель порядка. Путник медленно рылся по карманам, а затем подал паспорт. Оба милиционера исследовали документ, а дежурная тем временем криво улыбалась. Послушайте, неожиданно сказала путница, а вы не подумали, что этим унижаете человека?.. Ничего не поделаешь, такова наша работа, буркнул милиционер, а затем снова спросил подозреваемого – так почему вы оставили свой дом? Я не могу вам этого объяснить, печально сказал мужчина и взял паспорт.

В неуютной тишине станции послышался скрежет первых проезжающих поездов.

Лучше бы что-нибудь сделали, чтоб нам не окочуриться в этом зале, возмутилась путница, не опуская взгляда с ребят в униформе. Добрые люди дома сидят, а эти – с издёвкой произнесла дежурная. Простите, ваша благость вообще наглядна, гневно зыркая сказала женщина. И ваша тоже, госпожа, отрезала дежурная станции. Женщины, женщины, спокойно, сказал один из милиционеров, а потом обратился к сидящему юноше – а куда вы едете, если не тайна? Хочу увидеть Врата Зари*, ответил самый юный путник. Потом его попросили, чтобы он тоже предъявил свой личный документ. Оставил его дома, ничуть не задумываясь ответил юноша. Так будет, наконец, тепло в этом зале, или не будет, снова громко спросила женщина. Не надо демагогии, гражданка, так же спокойно, ничуть не нервничая ответил тот же милиционер. Если вы пробыли б в этом зале всю ночь, так не это бы запели, говорила, прохаживаясь, женщина, и обращаясь  затем к сидящим мужчинам – а вы что молчите, носы повесив, может, уже ни грамма смелости не имеете?!

Тем временем милиционеры внимательно наблюдали за подозрительным юношей; наконец, один из них приказал ему пройти вместе с ними в отделение. Узнаем, что тут за птичка сидела, всё узнаем, с особенной интонацией сказала дежурная и также выбежала из зала.

Путница уселась рядом с таинственным мужчиной и стала говорить, будто сама с собой... Как это всё отвратительно, а я, глупенькая, постоянно ищу правды, однако приходит ночь – и никак не могу отдохнуть: что-то грызёт, не даёт покоя, словно я отравила человека. Почему это так? И что со мной стало? Перед кем я должна каяться? И вообще – почему мне так не везёт? Где это лекарство для сердца, которое не могу найти?..

Таинственный путник странно посмотрел ей в глаза, на её руки – и уже хотел было сказать ей что-то хорошее, однако так и не произнёс ни слова. Просто он подумал, что банальное сочувствие эту женщину может только оскорбить. Скоро придёт первый поезд, опять произнесла женщина, посмотрев на свои часики, а повсюду здесь такой холод... Но не этот холод сташен, а другой, тот, который леденит нашу грудь и мысли, сказал, наконец, мужчина и продолжил, куда идти, куда ехать и почему всё мне кажется безнадёжным? Потому, что у меня нет надежды? А может, нет ничего, что для меня было бы свято? Ведь те, которые так сладко говорили о чести, оказались самыми бесчестными. Как писал некий поэт: «Я не верю в благо мира...» Таинственный путник закрыл руками лицо, словно ему было стыдно, потому что в глазах женщины он увидел настоящее и сердечное сочувствие. Мне кажется, что этого взгляда я никогда не забуду, задумался мужчина, а потом услышал женский голос, который от волнения или от холода несколько дрожал. И мне, поверьте, не сладко, однако надо, обязательно надо во что-то верить, поскольку в этом мире мы все путники... Мужчина опустил руки и приглушённо произнёс – а я сижу и только смотрю. Все куда-то спешат, проносятся поезда, а я сижу и жду – и сам не зная, чего жду. Я – только наблюдатель, но не путник, потому что у настоящего путника есть огромный смысл для преодоления своего пути, а у меня его нет и, скорее всего, никогда и не было... Немного позже он снова услышал её глубинный выдох и простые слова – к сожалению, человеку не из чего выбирать: остаётся либо верить – либо умереть.

На этот раз мужчина ничего не ответил и даже не поглядел в её сторону.

Вдруг через станционный громкоговоритель женский голос объявил, что прибыл поезд, который отойдёт через полчаса. Первым со скамьи подскочил пожилой мужчина и немедленно выбежал из зала; потом поднялась женщина, сказав таинственному мужчине что-то ещё – и медленно пошла к открывшейся кассе. В жёлтом зале остался только один человек, который сидел сгорбившись, с лицом, измождённым мукой, будто бы ему кто-то вонзил нож в спину. Женщина купила билет и, остановившись возле дверей зала, долго смотрела на него. Затем она ушла со станции и никогда больше на неё не вернулась – словно растаяла в густом осеннем тумане.  



* католическая святыня, религиозно-архитектурный комплекс в Вильнюсе, исторический центр города, место стечения множества паломников со всей Литвы (прим. перев.)


Союз писателей Литвы

 

ТИТУЛ

Вверх

 

© сайт "МП".

Rambler's Top100 Rambler's Top100