Сайт "МОСКОВСКИЕ ПИСАТЕЛИ" Списки
Произведения
Союзы
Премии
ЦДЛ
Альбомы
Хобби

Авторы Литвы на сайте Московских писателей

 

Костас Каукас

 

Единогласно

 

Как-то в узком кругу друзей покритиковал своего прямого начальника. Ими подгоняемый, подготовил критическую статью для конторной стенгазеты.

За неимением места и времени статейку эту в стенгазету не включили, но начальник её прочитал. А прочитав, созвал всеобщее собрание.

На собрании начальник долго говорил о моём некудышном поведении, ознаменовавшемся унижением признанных авторитетов; о тени, которая от меня падает на весь коллектив. Эта тень, согласно его словам, есть ничто иное, как огромное чёрное пятно, которое обязательно надо вымыть начисто.

Заканчивая, начальник выразил сомнение, достоин ли работник честного имени конторы, который вовсе не работник, а пятно.

Наш начальник – урождённый демократ, поэтому он спросил у всех работников, полукругом сидевших вокруг его стола, что они думают о превратившемся в пятно коллеге.

Полукруг молчал.

Не дождавшись добровольцев, начальник мобилизовал всех, побуждая их высказываться по очереди. Старый трюк, которого более прожжённые работники не боялись, вовремя спрятавшись за спины друзей или пересев подальше.

- Всеми глубоко уважаемый товарищ начальник говорит правильно, - сказал сотрудник, бывший ближе всего к столу. – Пятно надо смыть. С предложением согласен.

- Следующий.

Следующий сказал то же самое, только в обратном словесном порядке, несколько запинаясь от волнения:

- С предложением согласен. Пятно надо смыть. Начальник правильно говорит... товарищ... всеми глубоко уважаемый...

Согласились все.

Начальник, желая убедиться ещё раз, действительно ли никто не против, попросил поднять руки. Подняли все. Свою длань я почувствовал лишь тогда, когда она чуть не касалась потолка.

- Единогласно! – молвил начальник. – Уволить – так уволить. Пишу приказ.

На этом собрание и закончилось. Огорчённый, я поплёлся прямо в свой бывший кабинет. Работал здесь семь лет. Сколько партий в шашки – даже в стоклетку! – тут сыграно! Сколько газировки тут было выпито!..

Только успел попить и вытереть вспотевший лоб, как в мой бывший кабинет несмело вошёл бывший сотрудник. Тот самый, что сидел ближе всех к начальнику.

- Не злись, брат, - молвил он, - что я поддержал этого трещотку. Тебя всё равно уволили бы. Не злись. Ты работу найдёшь. Ты способный. А я... Сам знаешь, трое детей... Тёща...

Я поблагодарил доброго друга. Закрыв дверь, сердечно расцеловались, запили свои солёные слёзы газировкой и простились.

Когда он вышел, в дверь проскользнул другой, сидевший дальше.

- Прости, - сказал он, дружески положив руку мне на плечо. – Всё равно твоя песенка была уже спета... Знаю одного директора. Если хочешь – прямо сейчас позвоню. Завтра сможешь выйти на работу. Э-эх!..

И так по одному, по одному – тихонько приоткрывая дверь, скользнут словно к обряженному покойнику и говорят: «Не злись, дружище, что это ты, а не я...»

Я и не злился. Радовался: и теперь у меня есть много верных товарищей; были друзьями – друзьями и остаёмся.

Последней пришла уборщица. Она сказала, что я – порядочный, не бросаю окурков на пол, так как курю трубку, безукоризненно исполняя вывешенный над мусорной корзиной лозунг: «Уважайте труд уборщицы!» Потом женщина расчувствовалась. Поплакав, она призналась, что голосок у неё слабенький. А вот была она хотя бы замом начальника – тогда Бог знает как вступилась бы за меня.

Взволнованный до глубины души я побрёл к начальнику за трудовой книжкой. Вручая мне навеки испачканный документ, начальник произнёс:

- Некрасиво получилось... Я ж просто так говорил. Думал – будет уроком для других. А тут, оказалось, весь коллектив против тебя! Весь! Что же мне оставалось? Начальник должен, да – ДОЛ – ЖЕН – прислушиваться к голосу коллектива.

Долго пожимали друг другу руки. Наконец, расцеловавшись и утерев по жалкой слезинке, расстались на веки вечные.

Жаль. Страшно жаль...

 

Ирис-кискис

 

Симайтис расстегнул толстый портфель, вытащил горсть ирису и высыпал на стол:

- Угощайтесь, дети. Берите и вы, товарищ Бакшас. Кажется, такая у вас фамилия?

- Что? Какой ещё рис?

- Попробуйте, говорю, ириса.

- Ах, ириса!.. Спасибо. Извините, - и Бакшас, сконфузившись от своего плохого слуха, бросился к столу.

Кучка ириса быстро уменьшалась.

- Лучшие конфеты, - пояснил Симайтис. – Других не ем. Только ирис. Вкуснее, чем «Птичье молоко». Всё время бы жевал.

- Очень питательные, - поддакнул Бакшас.

- Мы тоже любим ирис, - сказал один из мальчиков, запихивая в рот несколько конфет.

- В школьном буфете ирис не залёживается, - признался другой. – Тоннами бы везли – не хватит.

- Была бы моя воля – фабрики производили бы только ирис, - сказал Симайтис и высыпал на стол ещё пару горстей. – Единомышленникам не жалко.

- Ирис-кискис – говорят дети в нашей школе.

- Хм... Ирис-кискис! – усмехнулся Симайтис. – Красиво звучит. Поэтично.

- Как, как? – не расслышал Бакшас.

- Ирис-кискис.

- Интересно, хе-хе-хе... Ирис-кискис... Чтоб только не забыть – вернувшись, посмеюсь с внучатами. Ирис-кискис...

Полакомившись, мужчины вновь вернулись к газетам, а мальчики через окно вагона дальше исследовали пейзаж – любовались колыхающимися полями, зеленеющими лесочками, журчащими речками.

Исследовали пейзаж и болтали:

- Ирис-кискис, - говорил один.

- Кискис-ирис, - смеялся другой.

- Нет, ирис-кискис.

- Нет, кискис-ирис.

- Нет, не кискис-ирис, а ирис-кискис.

Мужчины поглядели на мальчиков, затем – друг на друга. Диалог детей им теперь уже не нравился, несколько надоело; однако ни один не осмелился сказать об этом.

А детям – хоть бы хны:

- Ирис-кискис.

- Кискис-ирис.

- Ирис-кискис.

- Кискис-ирис.

Симайтису даже сердце закололо – надо ж было так ошибиться! Он думал, что мальчики перспективные, умные, сознательные школьники, едущие к бабушке на заслуженные каникулы, а тут – очередные проказники.

- Ирис-кискис.

- Кискис-ирис.

Какие там проказники! Прямо попугаи. Неужели их этому в школе обучают?

- Ирис-кискис.

- Послушайте, дети, - крикнул Симайтис. – Я думал – вы мужчины. А вы?.. Не находите других тем для разговора? Ирис – вкуснятина, но нельзя же всё время: «ирис», «ирис»... Тьфу!

Мальчики послушали, послушали – затем отвернулись к окну и замолчали. Но лишь немного помолчав они снова начали препираться:

- Ирис-кискис.

- Кискис-ирис.

Симайтису захолонуло сердце.

- Ирис-кискис...

- Идёмте перекурить, если у вас есть сигареты, - поднялся Симайтис.

- Не курю.

- И я некурящий.

- Всё равно пойдёмте. Может, найдём кого-нибудь курящего.

В коридоре стояла женщина с чемоданом в руке – видно, приготовилась сходить. Больше – ни живой души: ни курящей, ни некурящей. Поболтали; обменявшись воспоминаниями о своём добром детстве и осудивши непоседливость детей и современной молодёжи, мужчины вернулись в своё купе.

- Ирис-кискис, - услышал Симайтис.

- Или вы оба замолчите, или мы вас прогоним! – крикнул он и, вытащив платок, утёр вспотевший лоб. – Чёрт побери!

Мальчики покраснели словно раки, брошенные в кипяток. Прильнув к окну, они смотрели на мелькающие мимо деревья, время от времени что-то шепча друг другу. Разговор с Бакшасом не клеился – одним ухом Симайтис продолжал слышать мальчиков.

- Ирис-кискис, - уловило ухо надоедливое жужжание.

- Кискис-ирис, - послышалось, кажется, ещё яснее.

Вот чертенята! Будут мне ещё насмехаться!

- Марш из купе! – заорал Симайтис; даже дремавшая в уголке старушка вздрогнула. – Вон, говорю!

- Идите, идите, если сказано, - поддержал Бакшас. – Живо.

Мальчики поднялись и исчезли.

Они остановились в коридоре возле окна.

- Ирисом угощает – хвалит. Мы похвалили – выгнал, - удивлялся один.

- Эх, пойми этих стариков... Настоящий кискис.

- Не кискис! Ирис!

- Не ирис! Кискис!

- Ирис-кискис!

- Кискис-ирис!

Теперь они кричали так громко, что, казалось, слышал весь вагон.

Симайтис почувствовал, что ему скрутило желудок. Он подскочил и выбежал. Когда он вернулся, мальчики сидели на прежних местах.

- Кто вас пустил? – спросил он строго.

- Проводница заставила. Сказала – детям нельзя в коридоре...

- Чёрт с вами – сидите. Только чтоб мне ни гу-гу, не то сдам в милицию... Через окно выброшу...

На небольшой станции Бакшас вышел. Проводив спутника, Симайтис вернулся в своё купе. Поезд тронулся.

- Ирис-кискис, - услышал он словно из-под земли.

- Кискис-ирис...

Ему опять стало плохо. Почувствовав, что в желудке кто-то начал отплясывать твист, он бросился к дверям. Туалет был занят. Одной рукой Симайтис зажал рот, другой открыл дверь вагона. В его ушах свистал ветер и он почувствовал себя летящим. Удар. В глазах заплясали какие-то огоньки. Эшелон отстукивал: и-рис-кис-кис, и-рис-кис-кис, и-рис... Симайтис попробовал подняться. Ногу обожгло, словно пламенем. Стучание вагонов удалилось. Симайтис почувствовал себя вертящимся на пушистом белёсом облаке.

Потом сквозь сон он услышал:

- Ничего страшного. Перелом ноги правильный. Сотрясение мозгов не должно закончиться компликацией.

- Где я? – открывая глаза удивился Симайтис.

- Вы – в больнице, - ответил мужчина в белом халате. – Не волнуйтесь – всё хорошо.

- Нет ли здесь ириса? – поинтересовался Симайтис.

Медики переглянулись. Чего-чего, а ириса у них не было.

Хирург сказал сестричке несколько латинских слов. Немного спустя она вернулась со шприцем. Симайтис вновь почувствовал себя укачиваемым поездом. Он услышал неясные звуки: «Ирис-кискис...» Наконец звуки удалились. Поднявшись ввысь, в ослепительную синь, он уже крутился на чистом белом облачке.

Рано утром в больницу прибежала жена.

- Как? – спросила сквозь слёзы. – Жить будет?

- Не беспокойтесь, - успокоила её сестричка. – Нет ни малейшей опасности. Ночью хорошо спал.

- Ничего не просил?

- Как же, просил. После операции просил конфет. Кажется, ирису.

- Ирису... Ах, бедняжка! – расплакалась жена. – Он их просто обожает! Будто специально не принесла... Сбегаю, куплю.

Вскоре она вернулась и вслед за сестричкой поспешила в палату.

Симайтис лежал на спине; нога – загипсована и поднята. Увидев жену, он виновато улыбнулся.

- Ах, милый мой, - всхлипнула жена. – Лучше бы не ездил... Как себя чувствуешь, Владялис?

- Ничего... Лежать неудобно.

- Бедняжка... Я тебе гостинцев принесла. Вот – виноградный сок, вот – апельсины, а это – не догадаешься! – и-рис!..

Симайтис зажмурился. Голова его покачнулась. Лицо побелело, на лбу выступил пот. Жена заплакала:

- Владялис, милый! Что с тобой?.. Не оставляй, Владялис...

Прибежал доктор. Сестричка вколола лекарство. Немного спустя дыхание Симайтиса пришло в норму, с лица сошла мертвенная бледность. Жена сидела на белом табурете и гладила белеющие волосы мужа.

Больной открыл глаза. Жена нежно спросила:

- Может, хочешь попить?

- Ага.

- Принесла апельсинов, - говорила она, поя его соком. – Полкило ирису купила... Сестричка! Где сестричка?.. Он снова потерял сознание!.. Не оставляй, Владялис, не покидай!.. У-у-у-ху-ху-ху...

А Симайтис, возносясь, опять вертелся на белёсом облачке.

Когда к вечеру врачи вернули его оттуда на землю, Симайтене собралась домой. Уходя из больницы она попросила сиделку:

- Будьте добры: когда он придёт в себя, дайте ему ирису.

 

Ставлю двойку

 

Наупедас был известен как требовательный учитель математики вечерней школы, заботливый воспитатель класса. Если что не так – так, бывало, и двойку влеплял. Отточенную, красивую, жирную. Ещё и точку возле её закрученного хвостика ставил. Разговор, мол, закончен.

Понемногу эти двойки надоели. Не ученикам, нет – самому учителю: как только какое-нибудь собрание или заседание педагогического совета – начальники орут так, что только держись. Наупедас! Слышишь, бракодел! Слышишь, Наупедас такой, Наупедас сякой! Наупедас – король двоек!

- Плохо, Наупедас, - строго изрёк директор. – Не можешь... Не научился... Тебе указывают, а ты не делаешь выводов, Наупедас. Работать надо эффективнее. Из-за тебя стыдно всему нашему коллективу.

Тяжело человеку, когда на него ополчились все. К счастью, Наупедас вовремя понял: двоечников не должно быть – надо работать изо всех сил, двойки должны превратиться в тройки.

Прогресс учащихся возрос довольно быстро. Хоть в шестой класс зимой ещё заглядывала одна-другая двойка, с приходом весны все начали учиться удовлетворительно. Видно, повлияла расцветающая природа. В первые недели весны тут уже был достигнут стопроцентный прогресс.

Словом, все шестиклассники стали семиклассниками, а через год – вместе со своим воспитателем – оказались в восьмом классе. Правда, некоторые из них не пожелали перейти в старшие классы своими ногами. Их перетянули насильно. Операцию по перетягиванию возглавлял сам директор.

В восьмом классе Наупедас решил не трогать хороших учеников. Пусть себе дремлют во время уроков отличники и хорошисты. Главное – стопроцентный прогресс. Поэтому теперь Наупедас постукивал карандашом по столу лишь тогда, когда тот или иной сильный ученик чересчур громко всхрапывал или начинал петь во сне.

- Выспишься дома, - говорил такому.

И опять начинал – наверное, в десятый раз – объяснять теорему Пифагора.

- Что хотел сказать Пи-фа-гор своей теоремой? Эй вы, там!.. Не храпите так громко!.. Товарищ Йонас, скажите пожалуйста, что это за теорема Пифагора и с чем её едят?

- Меня не волнует еда Пифагора. Я сыт.

- Повторяйте, товарищ Йонас: квадрат, сторона которого является диагональю равнобедренного треугольника, равна... Ничего не слышу. Повторяйте: квадрат, сторона...

- Я не попугай. Учитель, если не отцепитесь, пойду домой!

- Рановато, товарищ Йонас. Успеете уйти. Разве здесь плохо, товарищ Йонас? Тепло, светло.

- Только учитель покоя не даёт.

- Надо учиться, товарищ Йонас. Без учения нет знания, без знания – нет прогресса.

- Сеть водоснабжения и канализация действует. Чего ещё?

- Ошибаетесь, товарищ Йонас! Без прогресса не было бы и сети...

- Ого! А куда бы она пропала?

- ...Без науки человек не вышел бы в космос...

- Ого! В космос... Да я и не собираюсь... Эх, учитель! Учился ты, учился – а через очки человека еле видишь. А мои зыркала – как у орла!.. В тёмной канализационной трубе вижу дефекты.

- ...Из-за неведения – пьянство, нищета...

- Ой-ой! Сколько, учитель, зарабатываешь?

- Ну, скажем, полтораста.

- А я – добрых две. Так кто больше? Иди в мою бригаду сантехников – пару сотен обещаю. Будут и премии, и так, прибавки... Одного человека мне как раз не хватает.

Не так просто воспитывать двадцатипятилетнего ребёнка. То там пытается Наупедас схватить за живое место, то сям – но таких мест нет и впомине.

Проигрыш?

Ничего подобного. Ещё не использовано могущественное оружие педагогов – остроумие. На лице Наупедаса, измождённом долгими болезнями, появляется улыбка.

- Хорошо, - говорит учитель. – Пойду в вашу бригаду, товарищ Йонас. Прямо завтра. Только... Примут ли с высшим?

- Пиши: закончил семилетку.

- А трудовая книжка?

- Выбрось её знаешь куда!.. Скажи, что не работал. Возьмут.

- Заставят учиться.

- Пусть. Вечерами будем шагать вместе. Неужели трудно тут посидеть? Будешь отличником учёбы. Начальство будет уважать, премировать. Ещё и в газете превознесут: старик-нахлебник, слышишь, наконец-то нашёл своё истинное призвание.

- Ну, хватит, - пробурчал учитель. – Посмеялись и хватит. Как звучит эта теорема Пифагора?

- Опять!.. Вот прицепился!.. «Пифагор, Пифагор...» Будешь надоедать – завтра не приду. До конца учебного года не покажусь. Встряхнут тебя тогда за уменьшение количества учащихся. Стыдись, учитель!

Наупедас побелел, посинел; правая бровь чик-чик вверх, нижняя губа дёрг-дёрг в сторону.

Класс будто вымер. Учащиеся повесили носы. Никто не осмеливался взглянуть на учителя, который, казалось, вот-вот взорвётся как бомба.

Наупедас решительно сделал шаг в сторону Йонаса. Другой. Шагнул и третий. Руки подняты, как у боксёра, вытянуты вперёд. Он понемногу, будто юный Шоцин, приближался к опасному, ко всему готовому врагу.

Оставалось лишь несколько шагов. А непослушный Йонас сидит как сидел – подняв голову, скорчив кривую улыбку.

Возле Йонаса учитель остановился и воскликнул:

- Ставлю двойку, товарищ Йонас! Дайте дневник.

- Что? – не понял Йонас.

- Вкачу вам двойку. Вот что! Будьте любезны ваш дневник.

- Не имеешь права!

- Имею.

- Не имеешь.

- Имею.

- Не валяй дурака! Забыл, что ли, что обещал работать без двоек? – спросил Йонас и сбросил дневник с парты перед учителем.

Наупедас вернулся к своему столу. Вытащил платок, вытер вспотевший лоб, взял авторучку и поставил... тройку. Возле её круглой спинки он поставил жирную точку.

- Продолжаем урок, - сказал он уже спокойным голосом, вернув дневник. – О чём мы тут говорили?

Урок был прерван звонком.

 

Письма из созвездия Кентавра

Ханди, данди, хопи или попи?

 

Движимая энергией мысли ракета быстро преодолела пространство. Хоп, хлоп – и мы уже там – далеко-далеко, высоко-высоко, на самом краю созвездия Кентавра, на планете Мира.

Кентаврийцы встретили нас радушно, словно старых знакомых. Ещё не проголодавшихся после сытного предобеда на космодроме Святая Святых нас пригласили туда, куда зовут всех, прибывших с добрыми намерениями.

За обедом из неземных блюд последовало ещё более неземное угощение жемайтийскими напитками. Пришлось сдерживаться, прятать слабости: летели ведь не напиваться. Этого хватало и дома через край. Лишь бы зарплату почаще выдавали...

Первые тосты подтвердили имеющуюся в нашем распоряжении информацию: уже несколько тысяч лет на планете Мира не было ни больших, ни маленьких войн. Все силы процветающей планеты жители направляли на благо и культуру, к жизни, а не к смерти.

В честь гостей «из глубинки космоса» миряне организовали большой концерт. В нём принимали участие представители всех народов планеты. Все они танцевали народные танцы, пели народные песни. Мы почувствовали себя словно в бесконечном цветнике, в котором гармонично цветут самые разные цветы. Среди этих цветов не было видно ни одного сорняка.

После окончания концерта я вежливо поинтересовался, сколько же на планете народов.

- Пятьсот восемнадцать, - последовал ответ.

- Спасибо, - сказал я, записывая. – А у какого народа песни самые красивые?

- Хм... Хм... Я.. Хм... Об этом мы никогда не задумывались. Хм...

Организаторы праздника призадумались. Их лица потемнели, в глазах засверкали странные огоньки.

- Хм...

- Простите, - я мягко извинился. – Ничего страшного. Не ломайте головы. Не отвечайте на этот вопрос.

- Хм... Что вы, что вы! Если вы спросили, мы обязаны ответить. Хм... Это дело чести. Хм...

Миряне забегали, засуетились.

Всё больше и больше.

В конце-концов о нас они вообще забыли и носились как наши литовские лесные муравьи, – красивейшие муравьи в мире, – когда разворошишь их муравейник.

Через некоторое время муравьи, - прошу прощения, - жители планеты, - донесли нам, что дано распоряжение включить все мыслительные машины. Они в скором времени ответят на сложный наш вопрос.

На экранах телевизоров мы увидели оборудование самых странных форм, действующее в разных областях планеты. В них сверкало и переливалось бессчётное количество лампочек.

Из одной машины миг спустя посыпались искры. В мгновение металлические мозги обратились в поднимающееся кверху облачко.

Сгорело ещё несколько тысяч машин, но оставшиеся ещё перемигивались. Они прослушивали песни многих народов, выбрасывая из своих пастей массу цыфр.

В центр начали поступать ответы.

Но что это – все они были разными: одни мыслительные машины говорили, что наилучшие песни народа ханди, другие – данди, третья часть – хопи, ещё другие – опи, попи, и т.п.

Немного погодя выяснилось – мыслительные машины не в состоянии ответить на наш вопрос! Какой позор! Металлические мозги не на всё способны!

- Почему? – спросили хозяева своих техников.

- Потому, что мыслительные машины изготовлены людьми, - прилетел дружный ответ. – Мозги, изготовленные народом ханди, красивейшими песнями считают песни ханди, хопи – песни хопи, опи – опи, и т.д. Другие машины сгорели, так как их детали, сделанные разными народами, не могли слаженно работать.

- Машины хопи плохие! – воскликнул представитель народа ханди. – На мыло их! Наши, а не их песни лучше!

- К чертям ханди! – вопили хопи. – Они оскорбили нас! Наши песни лучше!

Уличные разговоры и вопли передавались по радио. С экранов телевизоров доносилось:

- Да здравствуют попи! Они самые певчие на планете Мира! Смерть ханди, данди, хопи, опи и другим!

- Слава опи! Смерть попи, хопи, ханди, данди и другим! Да не загрязняют они больше нашу замечательную планету своими неудачливыми народными песнями!

Началась ужасная война.

Рано утром планета уже была безвозвратно истерзана и обезображена; в поднебесье носился чёрный дым, в реках текла красная вода.

Больше нам делать там было нечего.

Готовясь к отлёту, мы заметили нескольких выживших существ. Они приближались, поддерживая друг друга, падая, ползя и снова поднимаясь:

- Мы – последние жители планеты, - пролепетали они. – Во имя павших братьев и сестёр мы принесли вам весть: наши песни самые красивые.

Сказали, запели – и умерли.

Мы улетели так и не узнав, кто же эти замечательные певцы и герои: ханди, данди, хопи, опи или попи?

 

Где справедливость?

 

Вечер. В городке спокойно. Почти все моторы отдыхают. Хорошо в тишине – хоть и относительной – присесть где-нибудь на лавочке помечтать, послушать между древесных листьев снующих синичек, у реки носящихся ласточек. Одна из ласточек устроилась совсем недалеко. Поёт, чуть не лопнет – и я здесь, и я не сплю.

Но вот:

- Дзиндзиндзин... Дзиндзиндзин...

Гитарист идёт. Славный парень. Ростом – почти баскетболист.

- Дзиндзиндзин... Дзиндзиндзин...

Рядом с ним в такт шагает более маленький, но крепкий. Один работает – обоим весело. И мне хорошо, весело, хоть пой.

Птицы замолкли. Они не осмеливаются состязаться с человеком – властелином природы.

Ребята удалились.

Приближаются другие. Звук нарастает, усиливается:

- Э-э, бэ-э-э, бум, бум, мяу, мяу, бэ-э, мэ-э...

Транзисторщики отдыхают. Один несёт на ладони этого маленького нарушителя тишины. Двое идут рядом, в такт переставляя ноги, корча рожи.

Парни остановились совсем недалеко от моей скамейки. Ну и сила же у техники! Аппарат – в четверть кирпича, а землю сотрясает, скамейку качает!

Поднимаюсь. Неужели буду мешать юношам? Ушёл в конец сквера. А там – другие транзисторщики.

- Можно? – спросили.

Не дожидаясь ответа присели на скамейку и, смеясь, начали крутить последнее слово радиотехники. Какие благовоспитанные юноши! Как они умеют отдыхать! И слух совершенствуют, и поднимают уровень музыкального образования, и ноги разминают.

Я извинился и ушёл ещё дальше. А этих транзисторщиков – повсюду. Оказался я на берегу реки. Присел посреди разбитых бутылок. Не успел оглядеться – снова возник отряд транзисторщиков:

- Э-э, бэ-э-э...

- Ребята, будьте добры, пройдите со своей музыкой дальше – не нервируйте.

- Не нравится – уши заткни, - говорит один.

- Свобода, - пояснил другой. – Что хотим, то и делаем.

Пристыженный, обиженный вернулся домой. Какой же я всё-таки старомодный! Как исправиться? Как подстроиться?

Одолжил у соседа – участника духового оркестра – басовую трубу и вышел, дуя в неё:

- Бу, бу-бу, бр-р, бу!..

Шагаю в такт – укрепляю ноги, дую – тренирую лёгкие, совершенствую слух – свой и окружающих. Вот уж где осмысленный отдых!

- Бу, бу-бу, бр-р...

Около реки меня, сияющего от радости и удовольствия, остановил отряд уже известных транзисторщиков:

- Дядя, ты что – спятил? Проваливай со своей музыкой!

- Коли не нравится, - говорю, - так заткни уши. Свобода, - поясняю, - что хочу, то и делаю. Понятно?

Парни поняли – отобрали и сломали мою медную трубу. Кроме того, дали и по шее..

Ну, и где ж справедливость?

 

За положительную сатиру

 

В нашей жизни ещё попадается нехорошее. Это натуральное явление: в темноте и тёмного пятнышка не рассмотреть, а на свету мельчайшая пылинка как на ладони. Поэтому мы должны заострять внимание на борьбе против волоса любой нечисти, рвать его с корнем и сжигать раздражителей нашей жизни.

Однако, борясь со злом, мы частенько забываем народную мудрость – плохие слухи растут и без увеличения. Сатирой, гротеском мы проявляем, увеличиваем плохие слухи, плохие деяния, предоставляя их многомиллионной аудитории.

Сатирик никогда не должен забывать: лучшая, действенная критика – положительный персонаж. Положительным произведением мы сразу убиваем трёх зайцев – совсем безопасным образом зарабатываем гонорар, восхваляем добро и критикуем зло. А критика остаётся между строк, под текстом и за текстом. Таким образом она становится более доходчивой, так как есть читатели (не только литературные критики), ищущие подтекст сути произведения. Кто ищет – тот находит; находит и то, чего нет. Будет читать текст – а искать будет подтекст. И найдёт. И почувствует себя неловко. Читайте, стыдитесь, отвратительные мракобесы, старайтесь быть хвалимыми.

Поэтому давайте писать положительные фельетоны и юморески, реплики и гротески, сатиры и памфлеты.


Союз писателей Литвы

 

ТИТУЛ

Вверх

 

© сайт "МП".

Rambler's Top100 Rambler's Top100