Сайт "МОСКОВСКИЕ ПИСАТЕЛИ - THE MOSCOW WRITERS". Http://www.moscowwriters.ru

Эдуард АЛЕКСЕЕВ

ОТРЫВКИ ИЗ КНИГИ

АФРИКА
В ПОЛОВИНЕ СЕДЬМОГО

Созвездия "Южный Крест" не видно в северных широтах. И даже на экваторе оно заметно лишь над самым горизонтом - маленький крестик, начертанный среди множества больших и малых звезд и созвездий...

Для человека, родившегося в умеренных или северных широтах, где жаркое лето - лишь краткий миг, о котором он мечтает большую часть года, экватор - понятие абстрактное. Абстрактное - до тех пор, пока он, этот человек, вдруг не оказывается в один прекрасный день сам на этом экваторе. А для этого нужно немногое...

 

 

Столица Сомали Могадишо находится на берегу Индийского океана, чуть севернее экватора. А чуть южнее экватора лежит, тоже купаясь одним боком в океане, городок под названием Кисимайо - маленький, с узкими, прямыми улочками, в зелени пальм, кактусов, фикусов и других экзотических растений, которые на экваторе достигают весьма значительных размеров.

От Кисимайо вглубь страны - пересекая экватор! - проложено прекрасное бетонное шоссе, которое заканчивается на сотом километре глухой деревенькой под названием Джелиб. А деревенька эта стоит в нижнем течении полноводной реки, не пересыхающей даже в засушливые периоды, - реки Джубы.

 

 

Я приехал по контракту на объект "Фаноле" - наши ребята из московского проектного института проводили там изыскательские работы и занимались водохозяйственными расчетами для строительства на реке Джубе плотины и водохранилища - для освоения массива орошения вдоль реки.

...Ну и, конечно, весь животный мир обитает здесь - вдоль реки. Сюда ведут и отсюда уходят все звериные тропы. А в воде, естественно, плавают крокодилы и бегемоты... Так что гораздо интереснее плыть вглубь континента, нежели в сторону океана. И, если останетесь живы - будет, что вспомнить и о чем рассказать.

 

 

Из Джелиба можно добраться по этой реке до самых девственных африканских лесов, которые отсюда совсем уже рядом - в часе хода на моторной лодке вверх по реке; и отсюда же, но в другую сторону, можно проплыть на моторке - правда, в Джелибе моторок пока нет, - до самого устья, где Джуба впадает в океан. Но я не советовал бы кому-либо плыть на моторке в сторону океана, чтобы выбраться из джунглей на чистую воду - во-первых, это довольно сложно: там слишком заросшие берега, и непросто найти сухое место для остановки; да и небезопасно: стада бегемотов - существ до крайности любопытных, особенно, если они еще ни разу не видели моторную лодку на своей реке, могут внести в ваш вояж что-нибудь непредвиденное; во-вторых, вверх против течения, вглубь континента, плыть интереснее: по берегу тянутся редкие - в несколько соломенных хижин! - деревушки, а манговые и кустарниковые заросли, с пальмами на берегах, постепенно сменяются экваториальным лесом, местами столь могучим, что солнце там едва просвечивает сквозь высоченную крону - стволы деревьев, обвитые лианами, так плотно смыкаются кроной между собой, что полностью заслоняют собою небо

 

 

...Что можно сказать в двух словах об Африке, когда вспоминаешь ее потом? В двух словах - это первая ночь вне цивилизации. Не в гостинице, в Могадишо, где плоды технократии уже прочно проросли корнями во всех сферах столичной жизни, а в Джелибе - не затоптанном ее следами. Первая ночь в Джелибе, вернее, в нашем поселке, в доме, приспособленном под офис и, частично, под временное жилье, - первая ночь была незабываема, как детский сон, оставшийся в памяти на всю жизнь.

Меня поместили в одну из комнаток в этом доме - "пенальчик" на одного-двух человек. Вместо обыкновенного окна - обыкновенная решетка-ставня, затянутая москитной сеткой. Без москитной здесь никак нельзя: когда начинаются дожди, вокруг появляется несметное количество насекомых. А деревянные жалюзи - вместо стекла, чтобы помещение хотя бы немного продувалось. А раз нет стекла, то все звуки проникают в дом свободно и просто - как если бы мы сидели вместе с вами на завалинке снаружи.

Свет в нашем поселке давал дизельный генератор, тарахтящий, когда его включали - то есть, весь вечер! - как отбойный молоток. И когда дизелист - часов в девять вечера - перекрывал ему кислород, весь поселок погружался в такую тишину, что звенело в ушах.

Мы приехали из Кисимайо вечером, когда отбойный молоток уже вкалывал как папа Карло своим долотом. Я едва успел втащить свои сундуки в комнатку, обтянутую москитной сеткой, и перекусить запасами, которые привез с собой из Москвы, - как электричество погасло, и мою темную комнатенку наполнил прозрачный звон. А через мгновение этот звон сменился звуками столь удивительными и непривычными даже для меня, всю жизнь работающего в поле, на изысканиях, и привыкшего к движению звуков в раскрепощенной природе, что я невольно подсел к окну-ставенке - насладиться музыкой африканской ночи. Она лилась отовсюду, как ручейки при обильном дожде: кваканье лягушек, пронзительный стрекот цикад, шуршание травы и больших ветвистых деревьев напротив дома; музыку эту, как и всякое музыкальное произведение, невозможно описать словами, ее лишь можно слушать и ею наслаждаться. Причем, вся эта какофония исполнялась под аккомпанемент африканских тамтамов: ощущение такое, будто ты находишься в помещении некоего театра, где сцена - место действия неутомимых барабанщиков, стены - шуршание пальм и манговых деревьев, а крыша - звездное небо над головой. Гулкая дробь барабанов неслась со стороны Джелиба и самым необычным образом наполняла ночь человеческим присутствием.

С наступлением темноты в комнате появились комары. Москитная сетка, натянутая поверх деревянных жалюзей, защищала от них, похоже, лишь отчасти: самые голодные - они же и самые наглые! - выползли из-под кровати, из-под дверей, из всех щелей, в которых прятались солнечным днем, и принялись летать по комнате на бреющем полете, как ночные бомбардировщики. Точнее сказать, пикирующие бомбардировщики! Так что при каждом подлете и пикировании приходилось устраивать им продолжительные овации, время от времени почесываясь и вслушиваясь в темноту: с какой стороны летит следующая эскадрилья.

Тело мое все было мокро: влажность в ночные часы еще более усилилась - а деться некуда. Через час я лег в кровать, но уснуть в постели, которая тоже стала в миг мокрой, не так просто. Промучившись часа два, я поднялся с кровати и опять подсел к окну. Взошла луна - и сквозь москитную сетку на жалюзях стали видны окрестности: сочный лунный свет заливал все вокруг.

Я вышел из дома и присел на лавку возле входной двери. Кваканье лягушек стало еще более оглушительным, а бормотание далеких тамтамов на фоне пронзительного звона цикад слилось в одну нескончаемую симфонию, в которой не было ни пауз, ни разделений на части - исполнялась единая песнь, песнь всех, кто родился на этой земле и считал ее своим домом.

Деревья, поднимающиеся по краю поселка, странно шевелились, хотя ветра не было. Там что-то происходило - будто большие стога сена кто-то вез на подводах по деревенской улице. Но - молча, без скрипа колес. Не в силах сдержать любопытство, я встал и пошел, было, в том направлении - чтобы посмотреть. Взгляд мой еще более обострился, и я вдруг различил между высокой кроны деревьев спины слонов - да, это слоны шествовали через поселок - не спеша и абсолютно бесшумно! - на водопой к реке. Увиденное потрясло меня своей обыденностью: вот так, просто и без всяких лишних аффектов сосуществует в Африке природа. Вот это экзотика!

Правда, настоящая "экзотика" началась для меня чуть позже, когда я перебрался в передвижной металлический вагончик на водомерном посту.

Заснул я в первую свою ночь в Джелибе только под утро: смочил под краном простыню, выжал ее и натянул на себя. Приятная прохлада помогла на какое-то время забыться - и я счастливо погрузился в сон.

 

...На следующий день, приехав на водпост в Кайтое, мы обнаружили, что в наш сарайчик кто-то пытался ночью залезть, причем, оригинальным способом: дверь была нетронута, замок на ней цел, а крыша - вроде как бы сдвинута в сторону: крайняя доска на ней свисала вниз. Но как вор мог залезть на крышу без какой-нибудь подставки...

Четверо помощников молча взирали на нас с Мухаммедом из кузова машины. Потом спустились вниз, подошли, тоже посмотрели. Кто-то из них показал Мухаммеду царапины на задней стенке сарая. Мы посмотрели повнимательнее - это были глубокие следы когтей.

- Леон приходила, - объяснил мне Мухаммед просто - как отрезал кусок хлеба.

- Леон, лев? Что ему здесь надо?

Али - наш шофер - подогнал машину поближе, мы с Мухаммедом залезли на кабину, заглянули сверху на крышу. В середине ее зияла большая - метр на метр - дыра; одна из досок под толью выковырнута наружу, две другие сдвинуты в сторону.

- Леон кушать хотела, - сочувственно сказал Мухаммед. - Пришла голодный, понюхаль - человек! Залезаль на крыша, смотрель - где персонка?

- Что такое персонка?

- Эт-то человек, персонка. Я персонка, ты персонка.

- Я - капа! - сказал я.

- О! Я тоже капа! - с гордостью сказал Мухаммед. - Они - персонка! - Мухаммед показал в сторону наших помощников.

- Слушай, капа, а как леон забрался на крыша? Она же высокая!

- О! - Мухаммед спрыгнул с кабины, показал мне следы когтей на досках. - Леон умей хорошо прыгай! - Мухаммед показал мне, как леон умеет хорошо запрыгивать по стенке на крышу. - Леон имей очень сильный когтя! Вот.

Надо ведь! Не поленился леон потратить время, чтобы залезть на крышу, посмотреть: нет ли здесь, в калабушке, свежей русской персонки!

- А я-то думал, здесь можно, при случае, переночевать - если поздно будем заканчивать работу, - сказал задумчиво я.

- Нет, нет! - Мухаммед помотал головой. - Здесь слип никак неззя! Слип, спать - только в железный вагончик. Вагончик очень хорош, капа Микляев всегда там слип. - Мухаммед подумал. - Но работа заканчивай поздно не надо, - дал он мне хороший совет.

Мы поправили с моими помощниками крышу, и вопрос о ночевке в этом сарае был для меня навсегда снят.

Потом вшестером стащили с кузова новенькую дюралевую лодку-казанку, спустили ее на воду, привинтили мотор - наш российский "Вихрь"!- и пока я завел его, на моих ладонях вспухли мозоли.

Мы перетянули через реку металлический трос, навесили на лодку гидрологическую лебедку и принялись за работу. Я проводил измерения, Мухаммед записывал. Места в лодке - только для двоих. Четверо остальных помощников, время от времени похрапывая и время от времени просыпаясь, давали нам из машины советы: как сидеть в лодке, чтобы не упасть в воду, как правильно отпихнуть проплывающую корягу, чтобы она не зацепилась за трос и не перевернула лодку; как опустить на лебедке прибор на глубину, чтобы - в случае чего! - успеть вытащить его обратно...

Работу мы закончили поздно, и я решил ночевать в микляевском вагончике, до которого от нашего водпоста можно было добраться за полчаса. Ребята довезли меня до места, я вылез из машины, а они уехали на ночевку в соседнюю деревню, где жил Хусейн - наблюдатель-рабочий, записывающий утром и вечером уровни воды в реке. До деревни было тоже с полчаса. И других населенных пунктов здесь поблизости не было - не считая пяти соломенных хижин на берегу реки, в километре-полутора от вагончика.

Я затащил сумку с продуктами в тамбур - продукты я предусмотрительно взял на несколько дней! - и отправился обозревать окрестности.

Окна вагончика выходили на площадку, расчищенную бульдозером от травы; сразу за площадкой поднималась стена из зарослей слоновника. По другую сторону вагончика зеленела манговая рощица, а за ней - до самого берега - там и сям поднимались из невысокой, но сочной травы раскидистые кусты, с которых свисали тысячи маленьких гнезд желтопузых ткачиков - всем известных небольших птах, вьющих свои гнезда на концах тонких веток лозы или другого гибкого кустарника.

Манговые рощи - одно из самых красивых произведений африканской природы. И после работы я всегда шел туда, чтобы отдохнуть в теньке, посмотреть на бабуинов, полакомиться плодами. Манговая роща чем-то похоже на нашу дубовую рощу: такая же большая крона и такая же толщина ветвей; и так же просторно внизу, между деревьями, где мягкая, ровная трава создает впечатление ухоженного парка. Манговые плоды - чрезвычайно вкусны. Но вкусные они, естественно, только спелые. И хотя поспевают манго - как и все в Африке - два раза в год, дождаться, чтобы они поспели, нелегко, не у всех хватает на это терпения. И вездесущие бабуины каждый день ползают по веткам и проверяют - не поспело ли. И начинают проверять сразу после того, как закончился предыдущий урожай. Едва наступает утро, стадо расползается по толстым веткам и начинает экспертизу. Сорвав плод, бабуин осторожно надкусывает его и, если плод кислый, бросает его вниз - причем, не глядя: сорвал, надкусил - бросил. Поэтому к тому времени, когда манго поспевает, вся земля под манговыми деревьями покрывается кучей надкусанных плодов. А уж когда плоды поспеют... Эх, какая вкусная у них мякоть: попробуешь - и остановиться не можешь. Так что и тут у бабуинов терпения не хватает: надкусил одну бляшку, вкусную и сочную, - а ему кажется, что другая, еще более вкусная, непременно достанется ближайшему соратнику. А соратников кругом - хоть в роту выстраивай: стада у бабуинов многочисленные...

Но всего этого я тогда - когда обследовал рощу в первый раз - не знал. И поэтому думал, что бабуины специально кидают на меня сверху незрелые, надкусанные плоды манго, чтобы выразить мне - не умеющему так ловко, как они, лазать по деревьям, - свое презрение.

...Я дошел до берега, прогулялся по вытоптанной слонами песчаной полосе вдоль реки. Берег здесь был невысокий, и широкая тропа, по которой ночью приходили слоны на водопой, спускалась прямо в воду. Следы от слоновьих ног-тумб местами так глубоко были вмяты в почву, что приходилось все время смотреть себе под ноги, чтобы не провалиться.

Побродив-погуляв по роще и по берегу - в тех местах, где он не зарос и открыт глазу, - я вернулся к вагончику. Было уже пять часов, и солнце, продолжая ослепительно сиять на небосклоне, начало приближаться к верхушкам высоких зонтичных деревьев, поднимающихся по краю горизонта. Сказочная картина: верхушки зонтичных африканских деревьев на фоне раскаленного желто-красного неба...

Вагончик одиноко стоял на балках; зеленые москитные сетки закрывали его широкие четыре окна, небольшая лесенка поднималась к единственной двери - посередине. Наши геологи были здесь в последний раз, по-видимому, не так давно: в холодильнике блестела бутыль с холодной водой; тут же, рядом, на газовой плите, стояла закопченная кастрюлька.

Я занял второе - пустующее - отделение, слева от центрального тамбура, застелил матрас на нижней койке, зажег газ и поставил на огонь банку с мясной тушенкой - хорошая еда, когда ты в командировке: подогрел ее, положил в рот, захлопнул его - и все, сыт. Никаких хлопот. До поры до времени, конечно...

И едва я захлопнул рот во второй раз, как солнце коснулось деревов, и солнечный свет, сразу изменив свой цвет и рисунок, накрыл землю чем-то вроде пенки поверх топленого в печке молока. Все еще более пожелтело, но не посумерело. В Африке нет сумерек: день быстро и решительно переходит в ночь.

Я вышел из вагончика - густые, раскидистые кусты позади моего вагончика, с которых свисали тысячи витых травяных гнезд, стали быстро наполняться стаями ткачиков, прилетающих с дневной кормежки. Их было такое количество, что временами они закрывали собою небо как облаком, и это облако чиркало по земле тенью, а волна птичьего щебета так хлестко ударяла по ушам, что временами хотелось пригнуться и втянуть, на всякий случай, голову в плечи. Без головы-то здесь...

Сонная в течение дня саванна начала наполняться жизнью. Похрустывали ветки на деревьях, вскрикивали мартышки в прибрежных зарослях; издалека, со стороны пяти хижин в излучине реки, забубнили тамтамы.

И едва солнце зашло, все погрузилось в ночь. Ночь, одушевленную звуками.

Я вынес из вагончика керосиновый фонарь, зажег фитиль и подвесил фонарь на крюк в двери. Тотчас появилось несметное количество насекомых: они летели на свет, садились на дверь и стены вагончика, падали, вновь взлетали, ползли по моей белой рубашке, по штанам, рукам - их были тысячи, и эта каша с каждой минутой увеличивалась, росла, поедала друг друга и одновременно размножалась.

Я снял фонарь с крюка, поднялся в вагончик и, захлопнув за собою дверь, подсел к окну.

Ночь была лунная, и луна источала свет не менее яркий, чем солнце при хмурой, пасмурной погоде у нас в средней полосе. Сквозь москитную сетку была отчетливо видна площадка перед вагончиком, чуть дальше стоял под дощатой крышей мотор для генератора и сам генератор, слева виднелась кабина для душа и толстый шланг, протянутый из скважины. Вокруг вагончика - несколько акаций; еще дальше - высокая трава-слоновник, за которой уже начинался лес. Молодцы геологи: такое местечко себе отгрохали! Правда, для того, чтобы включить насос, нужно было включить вначале генератор, а чтобы включить генератор, надо было завести мотор. А вот бензина-то в баке - не было. Знакомая ситуация.

Я достал из сумки переносной фонарь - хороший, японский, на четыре батарейки, только что купил, - и снова вышел из вагончика. Но сразу включать фонарик не стал.

Небо висело над головой, сияя большими, яркими, чуть притушенными лунным светом, звездами: атмосфера в Африке чистая, в воздухе нет ни пыли, ни смога, и лунный свет свободно, не рассеиваясь, достигает поверхности земли.

Комары и москиты в темноте казались не так многочисленны, как при свете, так что я свободно мог опять прогуляться вокруг вагончика, пройти немного в сторону реки. Но в душе поскребывало: один, никого поблизости... А для зверей ночь - время охоты.

Что-то насторожило меня. Я посветил фонариком - и тугой, яркий луч лег поверх высокой травы-слоновника, упершись в спины слонов, шествующих в сторону реки. Ни одного звука не было слышно, ни единого хруста под их ногами: слоны шли гуськом, друг за другом, как привидения в ночи - толстые и огромные, как тогда, в Джелибе! - и слоновник был им чуть повыше брюха. Половина туловища плыла поверх травы, а половина скрывалась внутри - как борт корабля ниже ватерлинии... Зрелище было впечатляющее, и, поскольку шли они уверенно и спокойно, никто резких движений не делал - кроме меня, конечно, вмиг оказавшегося опять около вагончика, а точнее - на второй ступеньке его лестницы! - я погасил свой фонарь и стал рассматривать их при лунном свете. Слоны шли метрах в пятнадцати от меня, совсем рядом. И не обращали на меня и на мой вагончик абсолютно никакого внимания.

Минут через пять они растворились в ночи, и я опять остался в одиночестве. Но в одиночестве был только я; все остальное вокруг дышало, шевелилось, издавало какие-то звуки; чуть слышно продолжали бубнить тамтамы, сонно вскрикивали птицы, что-то шуршало в манговой роще. И движение этих звуков неслышными вибрациями присутствовало во всем. Ощущение постороннего - вот что это такое было. И кто здесь посторонний - не нужно было и гадать. И кто здесь царь природы - животное или человек - тоже. И стану ли я царем, если мне дать в руки ружье, - неизвестно. Инородным телом - да, пожалуй. Но не царем. И не частью природы. Когда с ружьем - это уже не ее частью.

И поскольку за моей спиной стоял крепкий, надежный, железный вагон, который можно сдвинуть с места лишь трактором, да и то, если он, этот вагон, стоит на колесах, а не на балках без колес, как сейчас, - ощущение безопасности наполнило меня восторгом: ну разве мог я мечтать о том, чтобы оказаться в самом сердце Африки, чувствовать движение ее души и смотреть на все это воочию, своими глазами, а не глазами Сенкевича или Дроздова, путешествующих по всему миру и потом, позевывая, повествующих о своих впечатлениях, сидя в мягких креслах какой-нибудь телестудии.

Некоторое время я наслаждался этой мыслью. Потом решил сварить кофе, чтобы с чашечкой и сигаретой продолжить праздник души.

Я поднялся в вагончик, зажег газ, вскипятил воду. И, сварив кофе, подсел к окну. И вдруг где-то рядом - из слоновника! - раздался рык льва. Я насторожился - лев опять рыкнул, да так, что у меня мурашки пробежали по коже. Где-то совсем рядом! Он же мог подкрасться ко мне, когда я стоял внизу, на земле! Бог мой, а я-то шастал там взад-вперед, думал, что я здесь главный...

И вдруг рев льва - уже рев, а не рык! - расколол ночь по другую сторону от окна, у которого я сидел с чашечкой кофе. Как удар хлыста - резко и гулко! - отпружинил он от земли к небу и вместе с листьями осыпался обратно..

Опять рыкнуло - где-то рядом. И опять рев льва - но с другой стороны.

Вот это экзотика!

Я покрепче прихлопнул дверь и запер ее на внутренний засов. Потом подтащил тяжелый баллон с газом и подпер им дверь, чтобы уж все было надежно. И, сварив еще одну чашечку кофе и взяв сигарету, опять подсел к окну - чтобы продолжить праздник.

Невероятно, как мне повезло: в первую же ночь услышать львов! Ощущение было потрясающее.

Громогласный рев льва раздавался с одного и того же места - в стороне от вагончика; короткое рыканье - то приближалось ко мне, то отдалялось от меня. Причем, от короткого рыканья второго иногда вздрагивала сетка, натянутая на окне. Я счастливо поеживался, чувствуя себя, как наблюдатель-зоолог, сидящий внутри террариума - внутри и за толстой стенкой. Вагончик был, конечно, отличным укрытием, железные стены его надежны, а двери крепко заперты.

И вдруг в какое-то время я понял - понял всей своей кожей и всей шевелюрой на голове! - что москитная сетка на просторном окне - это все, что отделяет меня ото львов, которые бродят в слоновнике вокруг вагончика! И что сетка никак не сможет защитить меня, если они подойдут к окну и захотят посмотреть - что за персонка сидит тут внутри и пьет ароматный, душистый кофе! Ведь если лев учуял мое присутствие в сарайчике на берегу Джубы - в который я заходил на какие-то десять-пятнадцать минут! - и выломал там полкрыши, то что же говорить о какой-то москитной сеточке, натянутой на широкое окно, как футбольная сетка на ворота. А ведь окон-то в вагончике - четыре! И еще четыре - с другой стороны...

Мороз волной прокатился у меня по спине; я тихонечко - чтоб меня не было слышно! - привстал, отошел от окошка и суетливо посмотрел: куда бы здесь можно спрятаться? Но спрятаться было явно некуда. Я подумал, что можно залезть под койку - но это было глупо: из-под койки он достанет. Наверх, на вторую кровать, которая над первой? Допрыгнет.

Я вышел на цыпочках в тамбур, где стояла газовая плита и где я варил кофе. Тамбур был мал и тесен и отделен от обеих комнат тяжелыми дверями - такими громоздкими, какие умеют делать только у нас в России. Умеют же, сволочи, делать что-то нужное! А мы их только ругаем. Вот ведь, пригодилось!.. Я сел на табуретку и перевел дух: здесь было самое надежное место для ночевки.

Я притащил матрас, бросил его на пол и устроил себе отличную постель! И, попивая кофе и покуривая, провалялся там до самого утра, слушая сквозь сон и сновидения рев львов за стенками.

Утром, едва рассвело, снаружи послышалось тарахтение мотора, и Мухаммед со своей компанией подкатил на "Уазике" к моему вагончику...

 

 

...Я всегда предпочитал одиночество суете компании. Компания, конечно, тоже хороша - но не каждый день. А одиночество приводит душу в порядок, позволяет ей снова ощутить гармонию, что не всегда можно сделать среди говорливых собеседников.

Однажды я остался на "диком" пляже один: в тот раз все поехали в город, а я договорился с шофером, что заберет меня на обратном пути.

На океане был абсолютный штиль - и вот тогда-то я и понял, что такое бесконечность бытия. Я понял это, встав на колени у самой кромки океанской воды и глядя на ее плоскость, растворяющуюся в горизонте тысячелетий. Я ощутил себя тем, кто я есть на самом деле - маленькой песчинкой времени и пространства, которой дано видеть и чувствовать. Под синим небом, уходящем ввысь - такую же бесконечную, как и горизонт на океане..

Океан был недвижен. И солнце - могучий, слепящий огненный диск - поднималось над океаном за его горизонтом. И - никого вокруг, ни единого живого существа рядом. Только крабы, ползающие по песку. И я всеми своими клетками почувствовал, что такое Вселенная, и что такое человек в ней.

Всю жизнь меня воспитывали в родном государстве атеистом: в школе, в институте, после института, по радио, телевидению, в новейших "умных" учебниках... И я всегда верил тому, чему нас учили - такая уж порода у нас, у славян: верить людям. Но, глядя на бесконечный океан, на полоску крупного желтого песка, расходящуюся в такой же бесконечности вправо и влево от меня, от "вершины мироздания", и на животворящее солнце над всем этим, я начал понимать, что я не высшее явление природы, что я есть песчинка, частичка того мира, на который гляжу в таком почтении и восторге, и что я - лишь часть того человека, который когда-то стоял или, также как и я, сидел здесь на коленях тысячи, а может миллионы лет назад, и также смотрел на все происходящее. Именно происходящее - потому что все вокруг не было застывшим образом некой картины; все вокруг было наполнено жизнью и жило - медленно, не спеша, но в постоянном движении. Я подумал, как было бы неплохо затащить сюда тех атеистов, которые учили меня; поставить бы их здесь, перед океаном, на коленки и спросить: ну что, ребятишки, кто здесь царь природы - вы, сопливые гордецы, или Он, Творец, созидающий солнцем, землей, водой, созидающий в каждой биологической клетке, в которой есть не просто ядро, хромосомы и прочее другое - но и весь великий Мир, до которого вам, состоящим из этих ядер и хромосом, также далеко, как и до солнца - огромного светила, дающего нам свет.

Я смотрел на солнце, величиной с моих две ладони, и все во мне наполнялось смыслом к тому, что я вижу и ощущаю. Я, наконец, получил первый урок в моей жизни: урок отторжения от себя бессознательной гордыни, к которой меня приучили мои учителя-атеисты. Гордыни в невежестве - так скажем более точно. И вместо гордыни я почувствовал в себе ощущение истины: я мал, но вмещаю все - и все имеет способность вмещать меня с моим лицезрением красоты Творца, который создал время, продолжающее движение Его кисти, движение мазка Его Творения.

Боже мой, когда никого нет поблизости, когда нет рядом суетного человечьего мира с его моментными проблемами; когда нет никого, а ты один и перед тобой огромный мир древнего океана, по сравнению с которым человеческая жизнь - как секунда в проплывающем тысячелетии, содержание всего мира непостижимо меняется. Только что это был мир человеков, автобусов, денежных проблем и планов на будущее и настоящее - а сейчас все изменилось. Весь мир - вне времени и пространства, а ты как одна песчинка в теплом прибрежном песке, на котором стоят твои ноги. Удивительное состояние! Состояние возвращения в свою колыбель, в свое младенческое тело, в свой собственный мозг, наполненный, оказывается, такой памятью воспоминаний и ощущений, что вся прошедшая жизнь представляется уже просто нереальной, она мелькнула секундой - с самого твоего рождения и до сих пор - и отодвинулась куда-то в сторону. А ты - здесь! - остался.

Океан бездны, над которым поднимается солнце, видевшее эту землю еще облаком раскаленного газа, - и ты, как частичка в нем. И теперь ты тоже видишь все, что прошло и что есть. Видишь, чувствуешь и наслаждаешься растворенностью в бытии, которое в столетиях, тысячелетиях, которое в бесконечности времени и творящейся красоты.

Пучеглазые крабы выползали из воды и таращили на меня свои глаза-телескопы, будто стараясь понять: есть на суше разум или его нет - в частности, в этом чудище с двумя ногами, без клешней, хвоста и телескопических глаз, какие полагается иметь каждому нормальному крабу на этой благословенной планете.

"Боже, как, оказывается, красив Твой мир",- невольно подумал я и, встав коленями на песок, на самую его кромку, омываемую морской водой, - всей своей кожей, всем своим существом почувствовал восторг древнего человека, сидящего здесь, на этом самом месте, и в таком же благоговении созерцающего горизонт и большое солнце, поднимающееся над водой. "Боже мой, я - атеист, сдавший бесчисленное количество экзаменов по атеизму в школе, в университете, на всяких семинарах-учебах! - я, атеист, вспомнил теперь о своем Творце, о Боге, про которого стеснялся не только говорить вслух - чтоб меня не засмеяли более достойные атеисты! - и о котором стеснялся даже подумать всерьез, - о Нем, о Творце всего этого океана и всей Вселенной, - теперь я чувствовал в себе радость, что, наконец, могу сказать просто и будто само собой: "Боже, как красив Твой мир, в котором я живу и чувствую! Как Ты красив, Творец, и как мне сейчас тоже счастливо и красиво!"

Во второй половине дня приехал автобус, я залез в него, уселся на заднее сидение и постепенно - минута за минутой! - возвратился в мир человеческих грез и эмоций, в мир взаимоотношений человека с самим собой.

 

 

Большое стадо бабуинов обитало в манговой роще, рядом с поселком. Роща тянулась на несколько километров вдоль берега и больше походила на ухоженный городской парк, чем на вольный участок природы. Травы под деревьями почти не было - все вытоптано бабуинами... День они проводили в поисках зрелых плодов манго или совершали набеги на небольшие кукурузные поля сомалийцев, живших поблизости. А на ночь забирались на деревья и спали там вольготно и свободно, чуть скрючившись или даже обняв друг друга - как мои два парня на веранде. А утром, всласть наевшись и нажравшись - что не одно и тоже! - снова залезали на деревья и, разомлев от жары, дремали там в самых разнообразных позах. Развалившись как попало, они полусидели-полулежали на толстых сучьях или в развилках, свесив ноги вниз или одну вниз, а другую согнув в коленке и выставив вбок; или закинув руки за голову; мочились - если приспичивало! - не глядя под себя, и если ты случайно оказывался под таким деревом, то мог испытать все прелести этого действа. И такие они иногда разомлевшие и разбитные, так философски смотрят в небо над собой, что думаешь - ну, если бы еще и научить их курить, была бы совершенно потрясающая компания.

Да, на воле бабуины ведут себя вовсе не так, как их видим мы где-нибудь в Сухумском заповеднике или зоопарке в Москве. Это умные ребята. И когда совершают набеги на кукурузные поля, здесь равных им нет - действуют, как отлаженная бригада хорошо обученных боевиков. Только без оружия.

 

В любом стаде бабуинов всегда есть вожаки - самые большие, рослые из всего стада. Эти правят как хотят. Знают, что все права - только у них. Так что все взаимоотношения у бабуинов - такие же, как и у нас, у людей: правители правят, а все остальные, подчиняясь и выслуживаясь, усердно помогают им в этом...

Напротив моего водпоста в Кайтое, где на берегу стоял сарайчик, тоже живут бабуины, на другой стороне реки. И когда мы работаем с Мухаммедом в лодке, измеряя скорости воды и прочее, это стадо приходит к воде, чтобы поглазеть на нас. А заодно - чтобы не терять зря время! - и напиться. Берег там зарос кустарником, и отдельные деревья подступают к самой воде. А бабуины всегда предпочитают передвигаться по деревьям. Смотришь - а они уже облепили высокое дерево над водой и смотрят-слушают, нет ли кого, кроме меня, из московского проектного института, поблизости. Мухаммеда они считали явно за своего, местного; его команду - тоже не за чужих...

 

 

...Мухаммед схватил весло и, перегнувшись через борт, уставился в воду.

- Что там? - испугался я, думая, что под нами случайно оказался бегемот. Действительно, вот уж незадача: перевернет с испуга нашу моторку - и потом бултыхайся в воде! А в воде-то бултыхаться здесь нез-зя...

- Кокодрило! - Мухаммед поднял весло и ударил им по воде. - Кокодрило хотел кушать лодка!

- Ну уж, - ухмыльнулся я.

Но в следующий момент из-под нашей моторки действительно всплыл крокодил и, поскольку с берега он пронырнул довольно большое расстояние до нас и воздуху в его легких уже не осталось, - то поплыл обратно к берегу, как плавает обыкновенно крыса: рассекая головой воду, так что небольшие волны расходятся от нее в разные стороны... Надо сказать, головища у него была немалая.

 

 

Из каждой деревни крокодилы ежегодно утаскивают по несколько человек - и все же люди попадаются на их уловки вновь и вновь, как бабуины в петлю...

 

Нельзя пропагандировать любовь к диким животным, демонстрируя свою смелость на их прирученных экземплярах - как это любят делать наши популяризаторы науки, показывая свое умение держать в руках змей или питонов, которым уже так все надоело в жизни, что они, к примеру, и Дроздова принимают за своего.

Да, любовь к природе всегда приятнее со стороны: когда, например, вы смотрите документальный фильм о животных. А ты попробуй погладить змею, когда она ползет не по полу террариума, а по своему дому в африканских джунглях - или в нашем российском поле, заросшем кустарником, когда нет времени внимательно всмотреться в рисунок на ее спине, чтобы точно определить, гадюка это или луговой уж...

Нельзя пропагандировать любовь к диким животным, демонстрируя свою смелость на животных, которых лишили главного: быть самими собой...

На кухне все кажется проще. Даже плохая погода за окном.

 

 

Южный Крест не виден в северных широтах. И даже на экваторе он заметен невысоко над горизонтом - маленький крестик, начертанный среди множества больших и малых звезд и созвездий. Но он красив...

На фоне громадного звездного неба, горящего ярче, чем у нас на севере - потому что звезды над экватором видятся настолько большими и яркими, что кажется, будто вы находитесь на другой планете, - на фоне этого бездонного звездного изобилия в безлунную ночь Южный Крест виден совсем невысоко над темным горизонтом, соединяющим два измерения: земное и небесное. Глаз отыскивает его в нужном месте, и ты впиваешься в него взором всех своих предков, для которых он был надеждой и ориентиром в безмолвных просторах некогда необъятного океана, соединяющего клочки суши по всей земле. В наше время не требуется долгих океанских плаваний на морских лодках, чтобы достичь южных широт: пару-другую часов полета на самолетике - и мы оказываемся в другом краю...

Долгими ночными часами мы сидели с Олегом Яновским на нашей веранде, слушали непрекращающийся ни на минуту перестук тамтамов, стрекот ночных насекомых - и отыскивали в бездонном небе знакомые нам созвездия. Иногда - особенно, если это было накануне выходного дня - мы сидели далеко заполночь, вспоминали историю древних времен, мечтали о том, как половчее истратить в московских "Березках" деньги, которые мы здесь заработали; пили кофе, а иногда и ром, и Олег читал стихи - свои и чужие... Небосвод медленно наклонялся к горизонту, и звезды, казалось, еще больше приближались к нам - или мы к ним! - а созвездия, которые мы только что запоминали по звездному атласу, уплывали в другие места небосвода, а на их месте возникали новые, которых было гораздо больше - и мы с Олегом гадали, что это, звезды плывут по небу, или в наших глазах стало слишком двоиться от бесконечных кофейных чашек, в которые мы подливали ром; ром на веранде, в теплой ночи, под звездами, да еще и под хорошую беседу - это еще один праздник в Африке. А россыпь звезд напоминает сочные гроздья винограда, свисающие с веток под своей тяжестью и требующие немедленной переработки их в терпкое, хмельное вино. О сухом вине тоже помечтать было неплохо: в Сомали его нет, этого прекрасного виноградного напитка...

А в лунные ночи, когда на небе сияла луна, звездный свет ослабевал - но не настолько, чтобы нельзя было так же счастливо сидеть на веранде заполночь и так же счастливо наполнять кофейные чашки. При полной луне можно было легко различить не только время на наручных часах - чтобы не засидеться до утра! - но и газетный шрифт, и читать газету, если она напечатана достаточно четким шрифтом...

В лунные ночи красиво ехать куда-нибудь далеко на машине - только слышишь крики птиц да шуршание покрышек. В лунные ночи мне случалось ехать в Луг-Ганану - и это тоже был праздник.

Красиво ехать на машине в лунную ночь по Африке. Но самое экзотичное в ночной дороге - когда вы попали в грозу. Смею уверить, это вообще несравнимо ни с чем.

И я вновь и вновь вспоминаю свои путешествия в Луг-Ганану - в тот период, когда наступал сезон дождей. Ночные грозы - в отличие от дневных, когда дождь часто не успевает достигнуть земли, испаряясь весь или отчасти, - ночные грозы в Африке чем-то похожи на снежные лавины в горах. Только вместо снега - вода. Вы едете в ночи, фары выхватывают из темноты лишь небольшой участок дороги, и ваши глаза постепенно устают от монотонного и однообразного движения впереди. Вы чувствуете по тяжести в воздухе, что сейчас может начаться гроза - но не знаете, пройдет ли она над вами или разразится где-то рядом. И вдруг толстый столб огня - такой толстый, что похож на телеграфный столб на расстоянии вытянутой руки! - ослепляет ваши глаза, и вы успеваете заметить, что он полыхнул прямо перед колесами машины, чуть впереди. И сразу же раздается грохот, от которого ваша машина вместе с вами и всем остальным, что в ней, - будто подпрыгивает на ухабе. Если ударить вас по голове кувалдой, это будет примерно то, что вы испытываете при первом ударе грома, если он разразился прямо над вами. Ощущение такое же - но без боли. Будто перед тем, как ударить кувалдой, вам успели ввести хорошую дозу обезболивающего. И едва вы приходите в себя, молния опять ослепляет вас и опять тяжело прибивает к сидению. И сейчас же сверху обрушивается потоп. Потоп - это слабое слово для обозначения того, что начинает происходить дальше; просто нет в человеческом словаре другого слова. Обрушивается потоп с такой мощью, что ветровое стекло автомобиля тотчас становится похожим на стекло скафандра, который вам надели на голову перед тем, как сбросить вас в Мариинскую впадину. Если шофер не успел нажать на тормоза, значит, вы еще продолжаете ехать - но только до тех пор, пока какое-нибудь встречное дерево не опрокинет вашу машину навзничь. А если шофер успел затормозить - то хорошо, значит, у вас еще есть время проститься мысленно со всеми вашими родственниками, друзьями и приятелями. Но, скорее всего, у вас и на эту мелочь не хватит времени: при ночных грозах молнии сверкают так часто, что кажется, будто наступил конец света; каждый раз, как только толстый столб огня ослепляет ваши глаза, вы инстинктивно пытаетесь втянуть голову в плечи - и в этот момент чувствуете чудовищный удар по макушке. Не знаю, что испытывают в это время сами мозги, но ваша черепушка потом долго звенит и гудит - как медный таз при ударе его поварешкой. Но когда гул прошел - чувствуешь, будто ты только что родился: как ни крути головой - ничего в ней нет, ни одной мысли! Все стерто!

Шофера, с которым мы ездили в верховья Джубы, звали Омар. Командира местной бригады гидрологов - Мухаммед. Его приятеля - Абдулкадр. Я это точно помню сейчас, когда все давно уже позади. Но тогда - когда мы ехали вчетвером в первый раз из Джелиба в Эфиопию, чтобы там сделать некоторые гидрологические работы, - тогда мы долго не могли вспомнить: кто мы, откуда, куда едем и что нам там надо...

Но следует сказать, что и днем грозовое небо в Африке совершенно другое, чем в средних широтах. У нас грозовое небо - это, в лучшем случае, фронт грозовых облаков или одной большой черной тучи, и вы находитесь постоянно где-то под ней - вам просто некуда от нее деться. В Африке все по-другому. Когда в Африке наступает сезон дождей, земля не накрывается хмурым одеялом низко плывущих облаков и туч, где все непроглядно, скучно и сумрачно. В Африке в сезон дождей небо сияет чистотой и солнцем - и лишь на далеких, полупрозрачных горизонтах вы видите, как неторопливо собираются в высокие шапки десяток-другой небольших кучевых облаков. Они не соединяются между собой, не образуют единого грозового фронта; они копят цвет и плотность каждое само по себе, потом долго висят над горизонтом, не закрывая его, - и вдруг на каком-то краю неба эти тусклые облачка превращаются в несколько тяжелых, нависших над землей грозовых туч - и у вас перед глазами начинает разворачиваться удивительное зрелище: то в одной, то в другой, то в третьей маленькой - издалека! - тучке начинают сверкать молнии, они чертят зигзаги снизу вверх и сверху вниз, справа налево и слева направо, и пробивают облака насквозь, и бьют в землю; и синие занавеси выливающихся из этих туч потоков воды отрываются от их нижних краев и медленно оседают на землю - оседают, зашторивая голубое небо; и не каждое из них достигнет земли: некоторые испаряются где-то посередине, и вы это видите - видите, как дождевая занавесь, не достигая земли, исчезает, и на ее месте снова синеет небо.

Иногда весь горизонт пестрит черными грозовыми тучами, и в каждой из них сверкают молнии и льются на землю потоки воды - а вы стоите под чистейшим синим небом, на котором сияет солнце, и обливаетесь потом от несносной жары, удивляясь тому, что не слышите ни одного раската грома: слишком далеко от вас эти молнии, тучи и дожди...

Удивительны грозы на экваторе...

 

...И, приехав домой, потом долго вспоминаешь Африку, маешься душой, перебираешь пальцами кокосовые орехи и куски красного дерева, которые привез с собой - и смотришь-придумываешь: как бы ловчее, интереснее, красивее сделать из них какие-нибудь сувениры; и не можешь отыскать в себе фантазию, которая бы реализовала эти подарки из Африки в одушевленные предметы, радовавшие бы души так же, как и твои воспоминания... И лишь постепенно, месяц за месяцем, год за годом отходишь своим внутренним взором от яркой экзотики экватора и снова привыкаешь к холодным зимам и долгим распутицам в межсезонье. И когда снова привыкнешь, глаз твой начинает замечать то, чего нет в Африке: весну в России, которая приносит нам запах пробуждающейся земли, многоцветье трав, буквально на глазах набирающих неповторимые краски зелени и запахи лугов; радуги вокруг каждой травинки и душистость ароматов вокруг. Это то, чего в Африке нет, и что возбуждает душу, пожалуй, больше всего на свете: пробуждает жизнью и трепетом перед Создателем ее.

И только тогда понимаешь, что не зря твои предки забрались сюда, поближе к северным широтам - где есть сразу все: и начало жизни, когда наступает весна; и жаркость лета, успевающая насытить тело солнцем; и обилие цветов, плодов и корнеплодов осенью; и часто хорошая, пушистая, задумчивая зима, бодрящая дух, когда ему скучно.

Да, в Африке хорошо. Хорошо там, где нас нет.

 

© Эдуард Алексеев

На страничку автора

Rambler's Top100 Rambler's Top100