Сайт "МОСКОВСКИЕ ПИСАТЕЛИ" Списки
Произведения
Союзы
Премии
ЦДЛ
Альбомы
Хобби

© Юрий КОНОПЛЯННИКОВ

ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ ЖИВЫМИ
(Афганский дневник)

Опубликовано: "Литературная Москва" 1998, выпуск 1; "Литературная Россия" 1998,# 25, 31; 1999, # 6, 25; журнал "Проза" 2000, # 1/2.

Кабул

"Афганский дневник" - это не мои записки, потому и отсутствует в нем привычная для жанра хронология. Вместо нее - краткое обозначение трагических, а порой и трагикомических будней афганской войны.
Точно уже не помню, как попал ко мне дневник. И жив ли тот офицер, который подарил его?. . Но беспристрастные, проникновенновенно-пронзительные строчки автора будоражат в генетической памяти многое. Это история русского солдата, это история бывшей Российской империи, бывшего СССР, история нынешней России. Это война, в которой не виноваты те, кто воюют, потому что у войны законов нет - есть одни приказы.
Мы прилетели в столицу Афганистана ранним утром, только наступил рассвет. Когда с заснеженных горных вершин, окружающих Кабул, приближались к полосе приземления, меня поразило лицо одного прапорщика, возвращавшегося из отпуска. Он смотрел в иллюминатор транспортного самолета на почти летний или осенний с ярким солнцем Кабул - обычное состояние зимней природы в этой стране - со страхом смерти на лице. Так и случилось: его убили по дороге в часть. По машине, в которой он ехал, шквальным огнем ударили "духи". А до вывода советских войск оставалось всего два месяца.
Мы же, трое литераторов, в сопровождении молодцеватого, подтянутого, по-настоящему знающего дело войны, быстроту шальных пуль, капитана с двумя "акаэмами" и с водителем "газика", вовремя где-то сманеврировавшего, без единой царапины проскочили в штаб 40-й армии.
В Кабуле поразило больше всего бессветофорное движение. Стоит где-нибудь один регулировщик и по кругу крутит со всех сторон идущие потоки разношерстных "лимузинов", бьющихся друг о друга. Скрежещет металл, ругаются и дерутся владельцы авто (грохот и шум нью-йоркского масштаба)! Впечатление, будто едешь не по трассе, а через кладбище разбитых машин. Чисто азиатский вариант, неумолимо похожий на сегодняшний московский.
Принял нас в штабе генерал-лейтенант, член Военного Совета, ввел в курс дела, дал команду на выдачу обмундирования и размещения на отдых. Вот тогда-то, кажется, и зашел ко мне в "бочку"-укрытие миловидный капитан. Тот самый, виртуозно вывезший нас с аэродрома, спросил:
- Вы, товарищ старший лейтенант, писатель?
- Да.
Он застенчиво протянул обычную школьную тетрадь и попросил:
- Почитайте, пожалуйста, мои записи. Может, что-нибудь вам пригодится?
Больше мы не встречались: он через час ушел на "боевые", а я в ночь следующего дня вылетел в Шинданд.
Но я-то пишу, глядя на войну глазами человека далекого от нее. А тот, кому принадлежал этот дневник был ее непосредственным участником. И если он жив - а я верю, что это так, - пусть поскорей утихнет его боль от бесконечного шельмования наших "афганцев" "гражданами"-популистами из "передовой" пишущей братии. Пусть, наконец, мой неизвестный автор обретет настоящий душевный покой, ибо он имел, имеет и будет иметь полное право, возвратясь домой, ходить с высоко поднятой головой.

Караван

Ночью обнаружили в ущелье семь грузовиков и четыре мотоцикла. Группа начала по ним "работать" и забила этот караван. Духи на мотоциклах "Ява" все остались целехоньки, один из них важная птица - посланец подпольного мусульманского комитета. Взяли 500 кг опиума-сырца. Сожгли на месте. Молодые ребята. Сейчас радуются, как дети - утро! - гоняют на "Явах".
Группе все же не повезло. Один "дух" выстрелил на вспышку от автомата из гранатомета (РПГ-4, китайская модель). Граната попала в рюкзак, а от него срикошетила в грудь командира группы. Его спасло то, что на груди, как и у всех, был "лифчик" (китайский нагрудник, куда вставляются магазины для автоматов, боеприпасы). Произошел взрыв, раздробило руку, ранило в голову. Группу срочно сняли вертолетом. А руку командиру все же пришлось отрезать выше локтя. С головой, - врач сказал, обойдется, контузия сильная, а ранение не тяжелое. Ранен был и один из бойцов, но ранение легкое, через две недели будет в строю. Командир группы тоже будет жить, но без руки, а он так любил спорт.

Гроб брата

Погиб младший сержант Горячев. В составе группы разведчиков майора Удовиченко он вел бой в разрушенных дувалах. Группа трижды отбивала атаки "духов". Горячев работал с пулеметом. Был контужен. Но огонь вел точный, прицельный, не давая противнику сконцентрироваться для решающей атаки. "Духи" начали обрабатывать дувалы, в которых находились разведчики. Из гранатометов и БО. Горячеву оторвало руку, он сам оказал себе помощь (вколол прамидол, сделал перетяжку обрубка руки).
Противник в четвертый раз пошел в атаку, и эта атака была отбита. И снова "духи" начали в упор обстреливать дувалы. Надо было отходить. Горячев взялся прикрыть товарищей: поднял пулемет, ремень набросил на шею и, ведя огонь одной рукой, отвлек на себя внимание духов. Стрелял и кричал: "Сволочи! Гады! Смотрите, как погибают советские солдаты!"
В этом же бою участвовал рядовой Волков. Уже отражены были четыре атаки противника. Он сам лично уничтожил при этом около 30 "духов". Был ранен, но поле боя не покинул, продолжал стрелять, набивать патронами магазины для автоматов товарищей. Когда группа под прикрытием младшего сержанта Горячева смогла сделать бросок за дувалы и занять там боевые позиции - она вновь попала под адский огонь противника. Били из пулемета. Волков вызвался уничтожить огневую точку и сделал это. Несмотря на прямые попадания пуль в его тело, приблизился к врагу и метнул гранату. Пулемет "сдох", но погиб и Волков.
Волковых было два брата-близнеца. Они всегда были вместе, на всех боевых выходах, засадах, облавах. В данном случае второй Волков лежал в госпитале, а этот пошел на операцию добровольно. И погиб. Домой поехали вместе: брат повез мертвого брата.

Репортаж

(записан радистами с земли)
Взволнованный дрожащий голос: "Воздух! Воздух! Не работайте. По нам сработали. (С мольбой.) Идите к нам на посадку".
Ответ с воздуха: "Хорошо. Идем. У вас в порядке?"
Тот же дрожащий голос:"Плохо. Убитые и тяжелораненые у нас."
Пыль, ничего не видно, а вертолетам дали команду атаковать.

Бой

Шесть дней застава была отрезана от полка. Шесть дней повторялось одно и то же: шел бой - моджахеды наступали, наши оборонялись. Мальчики - одни! - выстояли.
Пытаюсь понять, как это произошло. Вижу: нет ни возбуждения
от пережитого, ни повышенной эмоциональности. Есть общая усталость.
Слушаю внимательно сбивчивый, невнятный, но душераздирающий рассказ, в котором нет и тени стремления приукрасить, героизировать события. Наоборот, превалирует утомленное раздражение от задаваемых вопросов.
Знойный июльский день, пот ручьем течет, сушит горло, постоянно хочется пить, но терплю - надо подробнейшим образом записать происходившее здесь.
Сидим в тени у прохладной стены спального помещения, а перед глазами - жаркая серая пелена, туманящая мозги, тормозящая последовательность мысли. Отрешенные участники боя без особого азарта периодически дополняют друг друга.
Скачкообразный, но яркий обыденной правдой, рассказ ведет белобрысенький парень-москвич, среднего роста, красивого телосложения.
- Как произошло? - переспрашивает, устало вытирая рукавом солдатского хэбэшного кителя струящийся пот с лица.
Я на минуту представил, как в детстве (жил тогда на Южном Урале, рядом с Миассом) играли в войну. В таком же ущелье, среди гор, разрабатыва-ли "операции", вели игрушечные бои.
Там были ребячество, сладость жизни. Здесь - горечь войны, когда безусые парни во главе с безусыми командирами волей судьбы исполняют предназначенное им, вступают в смертельную схватку с настоящим, невыдуманным, изощренным в жестокости противником.
- В прошлую пятницу, - неохотно продолжает белобрысый, часов в семь вечера, в полвосьмого. Да - в семь! Моджахеды вышли (их девять человек было) вон на ту горку. Они вылезли и поставили пулемет - ДШК. Мы не поняли, думали пастухи, они здесь отару водили. Когда "пастухи" Федю накрыли, тут я бросился, снял чехол с АГС и с первого выстрела попал в ту "девятку". Но в атаку пошли уже тридцать человек. И еще больше. Федю убило: в горло попала пуля. Четверых ранило. У одного палец оторвало. Он сначала убежал, а потом вернулся с перевязанной рукой. Он у нас ленту заряжал. Лейтенанта, командира заставы, нигде не могли найти. Обнаружили убитым за складом, пуля въехала прямо в висок. Младший сержант, наш замкомвзвода, забил в эфир, запрашивая помощь. Тут духовский осколок долбанул по рации, и она "сдохла". Другой связи не было. И Вовку ДШК положил. Мы всех убитых стащили вместе и накрыли брезентом. Остались и без связи, и без командира.
- На что вы рассчитывали? - удивился я. - Полк почти километрах от заставы!
- А у нас как раз продукты кончились, их должны были утром в одиннадцать часов привезти. Нам нужно было только ночь продержаться. Ночью моджахеды не наступали, а завелись с рассветом: ДШК пробил камеру с водой. Воды не стало. С семи часов "духи" пошли в атаку, и отбивались мы до десяти утра в круговой обороне. Возобновили они наступление в четыре часа, после обеда. Посчитали мы запасы: десять банок тушенки и много галет - жить можно. Из четырнадцати девять полноценных и двое раненых бойцов осталось - воевать можно.
- А раненых где скрыли?
- Мы их в баню оттащили. Она хорошо защищена. Повара к ним приставили, узбека, потому что раненые постоянно просили пить. И он поил. Да!.. В одиннадцать часов была еще одна атака, недолгая. Подпустили мы моджахедов метров на тридцать и кинжальным огнем человек пять положили. Они отошли. Наступил вечер. Младший сержант выставил посты и дал задание следить за телами мертвых ""духов"" Но боец просмотрел: пять трупов своих противник унес под покровом ночи. На третий день часов в двенадцать снова штурм. Убили нашего пулеметчика-якута. За пулемет встал сам младший сержант. Часа четыре продолжался бой. С нашей стороны потерь больше не было, да и "духи" почему-то вяло наступали. Мы еще человек пять из них уничтожили. Вечером "духи" притихли, и мы думали, что они уходят… За третий день доели всю тушенку, остались одни галеты, два бойца сходили к дороге набрать в роднике воды. Жара же - середина июля! Но вернулись. До воды не дошли: "духи" начали наступление. В ту ночь, оказывается, противник нас обложил основательно, но почему-то не нападал. Затем, на четвертый день над нами "проходил" вертолет афганский. Моджахеды его обстреляли, и он больше не появился. Четвертый день прошел без особых угарных моментов. На утро пятого дня часов в семь снова атака. И еще одного человека мы у них сняли. Патроны для пулемета кончились. Посчитали рожки к АКМ - их около двадцати на восемь человек. Младший сержант принял решение подпускать противника на минимальное расстояние, метров на тридцать. Моджахеды захватили "бочку" и вели оттуда прицельный огонь, это двадцать - двадцать пять метров. Чтобы их снять, нужно было перебежать за остов сгоревшего в предыдущих боях БТР. Мы проскочили туда, спрятались, но "духов" ликвидировать не удалось. Противник быстро просек наш трюк и решил отрезать, взять живыми. Тогда младший сержант всех, кто был с ним, повел в штыковую и спас нас. На шестой день пришли на подмогу полковые БТР. Почему и как? Никто не знает. Те же, кто прибыл на бэтээрах, были в курсе происходящего, а пробиться к нам не могли… Виноват Газиев. Почему? Потому что были БМП и БТР на заставе. Газиев обещал командиру, что сам устранит неполадки в БТР, не сумел и, выпросив разрешение у лейтенанта, укатил на нем в полк и не вернулся. А бээмпэ забрал у нас один подполковник. А лейтенант не хотел отдавать. Была бы техника, "духов" бы сразу отбили.
- Ну, а если бы подмога не пришла, смогли бы еще продержаться?
- Вода для бани была приготовлена, - мучительно размышляя, говорит белобрысый, - ведра полтора, ее мы пили. С патронами плохо. И без воды, конечно. Но продержались бы.
- А вдруг бы вас захватили?
- Нет, - улыбнулся служивый. - захватить бы не сумели. У нас только несколько открытых мест, фланги - верняк! - укреплены… А нас не переведут с этой заставы? - подозрительно, с опаской спросил меня солдат. - Мы никуда не хотим, мы будем здесь воевать.
Еду в полк на броне. Солнце в закате красным шаром стоит, жара не спадает. Черная пыль клубится вслед бэтээру, вглядываюсь сквозь нее в сторону заставы и мысленно заканчиваю разговор с бойцами:
- Как же нужны вы стране нашей, парни. Возвращайтесь. Обязательно возвращайтесь живыми!

Путешествие по войне

Думаю капитан, автор дневника, не обидеться, когда увидит между своих строк мои, между эпизодов, рассказанных им, мои пассажи.
В семидесятые годы, будучи студентом одного из самых престижных ву-зов того времени, я побывал на Алтае у своего друга, моего сокурсника.
Я не стану описывать прелестей отдыха на просторах тогдашнего СССР, катаний в лодке по Оби ( на веслах и с мотором), великолепных рыбалок, охоты, лесных похождений. Я сделаю лишь акцент на сцене, невольным свидетелем которой оказался. Там у них отец от радости, что сын на каникулы приехал, запил с шумом и начал, как истовый фронтовик, выяснять отношения с соседом, инвалидом Великой Отечественной.
- Ты вот неделю воевал, а я до Берлина дошел. Ну двух пальцев на руке ты лишился. Ну что тут такого? Какой ты на хрен инвалид?
Это происходило поутру на веранде их деревенского дома. Мы едва, что на-зывается, разули глаза и еще нежились в постелях.
Я не придал никакого значения услышанному, а мой сокурсник Володька вече-ром на ужине решил подыграть родителю.
- Слушай, Па, а ведь Чумаков действительно инвалид липовый. - Всего не-делю воевал.
Отец аж поперхнулся, вскочил, отбросил вилку, прокричал спазматически:
- Молчи, мальчишка! Если человек даже один день был на той войне - он уже ее участник. Запомни это навсегда!
Огорошив нас неожиданной вспышкой ярости, отец куда-то умчался, хлопнул дверью. Может быть, к соседу, заключать мировую (они ведь бранились - только тешились).
Володькина мать, благостная, пятидесятилетняя труженица-
крестьянка, стукнула мутовкой для сбивания масла по столу, по-домашнему ругнулась вслед:
- Допился, паразит контуженный!
И я вот сейчас, погрузившись в бэтээр для убытия в Шинданд, вспомнил ту сцену, с улыбкой сравнив ее с пятидневным пребыванием на территории штаба 40-й армии. Да, мы ходили с разведбатальоном в кишлак, были обстреляны, в штаны, правда, не наложили. Но мы не участники, мы - путешественники по войне.
Всматриваюсь в лица сопровождающих нас писателей (каждого со своими записями в блокнотах), солдат - они и красивы, и умны. Но коварная, беспощадная к возрасту смерть может настигнуть их где угодно). Закономерный результат войны, на землю которой они прибыли не по своей воле и обязаны воевать против собственного желания.
За броней сумрачный Кабул. С любопытством взираю на него в прибор ночного видения. Он удивительный - этот город постоянных обстрелов и взрывов. Поражаешься, как он только жив. А он жив! И светится в полутьме желтым песком, заборами, резиденцией Наджибуллы, посольскими особняками, фарами машин, строгими лицами мирян в белых чалмах и разношерстных халатах, улыбающимися сарабасами с автоматами наперевес, - все будто бы естественно, ты пребываешь в спокойном ритме земного существования, но вдруг как бабахнет! И у тебя сердце в пятки, а у сопровождающих солдатиков ни один мускул не дрогнет (они заняты привычным делом). Это тебе не кино, никакой тут романтики нет!
Едем молча. Бэтээр подбрасывает на повороте, и мы останавливаемся у КП Кабульского аэродрома. Нас впускают на поле. Размашистой походкой - как разминка после напряженного сидения в отсеке боевого расчета бронемашины - по темному широкому пространству движемся к Ан-12, к тусклому свету из открытой посадочной двери. Поднимаемся по металлической лестнице-трапу - всего несколько ступенек - в салон тупоносого, приземистого. Густо-зеленого "лайнера", неизменного помощника армейского люда. В нем разместились уже семь пассажиров (двое гражданских, остальные - военные). Сажусь рядом со старлеем ВВС, этаким бывалым летуном, бодро на-строенным на воздушное "путешествие". Напротив меня со скованным лицом штатский человек, коих прилетало в Афганистан перед выводом войск совсем-совсем немного. Появился командир Ан-12. Высокий, сутулящийся, усталый капитан. Одетый почему-то не в привычный комбинезон, а в серую суконную шинель без портупеи. Тихим голосом начал инструктаж:
- В небе Афганистана летать стало все опасней. В горах сосредоточено большое количество американских ракет. В случае прямого попадания в самолет "Стингера" дергайте за кольцо надетых на вас парашютов.
Он закончил свой прелестный "спич" и исчез. как волшебник из Изумрудного города.
Штатский неожиданно сильно занервничал: вытаращив глаза, он то и дело шарил шарил на груди и все повторял:
- А где кольцо-то? Где оно? Как его найти, черт побери?!
Бывалый старлей, мой сосед, не выдержал, ухмыльнулся:
- Дергай за яйца, они тебе больше не понадобятся! - посоветовал он.
"Однако, - подумал я, - жизнерадостный народ - эти "обстрелянные" хлопцы! Хорошо, что один из них рядом".
Загудели моторы. Самолет пошел на взлет в мрачное, черное небо. Наби-раем высоту. В салоне вибрация и сплошной гул. Я засыпаю и вижу своего маленького Филиппа, мое счастье, мою гордость. Ему еще только годик, он сидит на ковре в светлой нашей квартире, пыхтя, отдирает обложку от книги с моим выразительным изображением, поднимается, кандыбает к папе, искрясь весельем, тычет пальчиком в узнанный портрет родителя и произно-сит: "Ы - ы!"
"Ах ты, чудо мое!" - восклицаю я, обнимаю крохотулю, данную Богом, и прижимаю к сердцу.

Будешь жить, парень

Мы в Шинданде. Побывали в бане - красота! Замначальника политотде-ла, подполковник Кудрявцев, уралец, венки березовые из отпуска привез: нас, гостей всегда здесь желанных, попотчевал. Баня по первому классу - тут тебе и сауна, и душ, и бассейн.
Дни солнечные: то жарко, то невероятно холодно, - своеобразная осо-бенность зимнего Афганистана. Без дела шныряем по территории Шиндандской дивизии. Восхищает ее вид. Вид оазиса в бесконечной степи, окруженной горами. Деревце, например, одно, другое, третье... Искусственный, маленький пруд, вокруг него - небольшие ели. В пруду плавают утки - веет родной природой.
Встретились с ооновцами. Их резиденция внутри дивизии, а будь среди афганцев, считай - трупы. Ооновцев двое. Один непалец, второй американец. Непалец цветет "дружелюбной" улыбкой. Американец, как английский лорд, восседает в кресле и подозрительно смотрит на нас. Мои друзья, коллеги по перу, Саша Себень и Саша Фуцаренко, "большие политики", пошушукавшись, решили позабавиться.
- Давай мы скажем, - хитро - он это умеет! - шепнул мне Сбень,что ты коммунист.
А я не понял, заворожено глядя на обе ступни американца, обнаружил, что у него обувка дырявая. Тапки черные, а из носков потрясающей белиз-ны ногти торчат. Лишь потом догадался, что у него на ногах обыкновенные шлепанцы-вьетнамки. Передо мной был, хоть и по-домашнему одетый негр (белая футболка, светлые брюки хэбэ, на чем лукавый и попутал, я сделал умозаключение, что он в обуви), а ноги-то все равно черные. И по-ка я зевал на блеск его ногтей, Себень ляпнул, указывая в мою сторону:
- Он коммунист, да!
Непалец продолжал светиться улыбкой. Американец-негр, не знаю насколько это возможно, но, мне кажется, побледнел. Он холодно произнес:
- Я, надеюсь, у нас официальная встреча?
И, хоть в ту пору, как и сейчас, я не был коммунистом, назад пути не оставалось.
- Ну, что вы такое говорите, - приосанился я, - а вот у нас в Советском Союзе все меньше и меньше официальных встреч. И я считаю, что совсем скоро коммунистам разрешат ходить в церковь и молиться Богу.
Негр по-королевски величаво встал и удалился в соседнюю комнату. А я вдруг вижу, где сидел американец, за спиной его, магнитофонные катушки крутятся. Ну, думаю, мать твою, вляпался. Они ж это мое безмозглое заявление на весь мир растрезвонят. Прилечу в Ташкент и меня прямиком с трапа в "персональную" машину усадят.
Негр вернулся с американским виски, мы врезали "за дружбу". И - хрен по деревне! - пусть сажают.
Так был дан старт "дружбы" между коммунистами, вскоре побросавшими партбилеты и в словесной дрисне продриставшими великую державу, и американцами, целеустремленно добивавшимися и, наконец, достигшими мирового господства.
Побывали на двух заставах, ознакомились, что называется, с бытом. Первая небольшая, оттого, видимо, что находится в очень выгодном стра-тегическом положении, запомнилась тремя курьезными эпизодами.
Поднимаемся на танке по пригорку. Впереди перед заставой шлагбаум, возле него виднеется торс часового с автоматом наперевес и в каске, На люке сидит капитан с фотоаппаратом, как я понял - сотрудник Главного Разведывательного Управления. Мы, майор-политотделец Упригора, Са-ша Себень, Саша Фуцаренко и я, позади него на броне. Танк прет, шлаг-баум приближается и не поднимается, капитан кубарем летит прямо на наши головы. Часовой продолжает стоять, как монумент. Он попросту спит.
Танк был покинут. Мы охотно прошли на территорию заставы, осмотре-лись, пообщались с бойцами. Я заметил маленького, упитанного, очаро-вательного щенка, словно дитя крутившегося возле кашевара-узбека, спросил:
- Как зовут собачку?
- Наташя, - ясным солнышком просиял кашевар.
Меня это поразило. Солдат обрадовался вопросу так, будто я обратил внимание на самое дорогое в его жизни. Обрадовался чисто, светло, будто и нет вокруг войны, Может, так оно и правильно: живое, невинное существо пробуждает самые зачерствелые душевные струны, и человек, общаясь с ним, перестает обращать внимание на кошмар бойни, невольным участником которой является. Я пожал кашевару руку, сказал:
- Так и живи, солдат, не теряя присутствия духа!
Мы поднялись на поросшую зеленой травой вершину горы. Здесь наблю-дательный пост. Стоят два солдата, экипированные, как и часовой у шлаг-баума, - ватник, шинель, сапоги, каска, автомат и в прибавок бинокль. Разго-ворились.
- Откуда призваны, ребята? - спрашиваю дородного, вдумчивого парня.
- С Рязанщины.
- Домой охота?
- А как же! - восклицает он.
- И когда дембель?
- Уже был.
- Задерживают, что ли?
- Нет, - встрял кареглазый напарник "дородного", - мы всей заставой
решили остаться до вывода войск.
В то время, как Саша Себень обозревал в бинокль огромный зеленый массив гор, планомерно плывущий перед нами, ползущую внизу, километрах в пяти, обширную долину, я в полном недоумении смотрел на своих собе-седников. Кареглазый пояснил:
- Мы здесь знаем все. Вон там, - показал он направо, - "зеленка", там афганцы, они продажные, повязаны с "духами". Пришлют сюда молодых, и они погибнут. А мы довоюем без потерь, что тут непонятного?! Мы хорошо укреплены, почти все одного призыва, имеем недоступный для моджахедов плацдарм - вот эту вершину, так что потерпим.
С подобным, кстати, но в другой ипостаси "воинского братства", я уже сталкивался еще в 69-м году. Там солдат, отслуживших три года, не отпускали домой целых шесть месяцев из-за событий на Даманском. И они, отказываясь нести службу, положив под голову упакованный дембельский вещме-шок, валялись на полу казармы, поплевывая в потолок. Меня, неоперившегося политотдельца, снарядили побеседовать с ними. Кто-то послал на три буквы, кто-то высмеял, один, дремавший, снял руку, прикрывавшую глаза, с лица и спросил:
- Закурить есть?
Я достал пачку болгарской "Шипки":
- Вот, - сказал, - бери, сколько хочешь.
Он вытащил две сигареты, одну из которых заложил за ухо, про запас. Указывая на табуретку, стоявшую возле пустующей тумбочки дневального,
предложил:
- Присядь.
Я взял табуретку, отметив по ходу, что у привставшего и, сидя на полу, курившего "трехгодичника" - нас-то стали призывать всего лишь на два года - довольно умное лицо.
- Хочешь напомнить, что я салага, а ты замшелый дед?
- Нет, - рассмеялся "трехгодичник", это дураки занимаются "дедовщи-ной". У нас вот, - показал он на сослуживцев-"дембелей", - никогда ее не было. Мы стояли впритык к границе с Китаем. И прикинь: начался бы бой, а я держу тебя за салагу, каков бы был результат? А-а? То-то! Дураки, кто не понимает военного дела. Вещь серьезная.
Вторая застава одним боком выходила на Шиндандскую равнину, другим нависала над трассой на Кандагар. Мы подъехали со стороны Шинданда и остановились у высокого, травянистого склона, по которому танку не следовало подниматься, поэтому дружно потопали узкой тропинкой наверх к заставе. Многочисленный, разношерстный состав ее, казалось, пестрил лицами всех национальностей Союза. Лицами добрыми, любопытными.
Прошлой ночью, как выяснилось, их обстреляли. Десять "эрэсов" легли на пятачок, предназначенный для физподготовки. Но выдержали, потерь не случилось. Молоденький красавец-армянин вызвался рассказать, как все происходило. С кавказским темпераментом, на чистом русском языке, чрез-вычайно шустро расписал, кто как действовал. Показал, откуда какой снаряд летел.
- А можно взять на память запал от "эрэса", он же отработанный? - поинтересовался я.
- Конечно, берите!
Стоявший рядом старший лейтенант, командир заставы, сам наклонился, поднял и передал мне увесистую болванку с перьями на хвосте, напоминав-шими торпеду в миниатюре.
Отобедав, мы попрощались с личным составом, с каждым в отдельности, и довольные удачно закончившейся "экспедицией" двинулись за шагающим впереди старшим инструктором политотдела по агитации и пропаганде, май-ором Упригорой. Того понесло: ударился в лирику, самозабвенно стал декламировать собственные стихи. Оглушенный шлагбаумом капитан был безразличен к зрелищным мероприятиям. Я же, видя, как одна нога Упригоры уже поднимается над вспученным дерном, схватил его за запястье левой руки и резко рванул на себя. Майор на задницу. Я закричал:
- Там что, минное поле?!
- Ну, да, - не моргнув глазом, ответил Упригора, - а тропинка вон, по ней надо идти.
Мы напряглись, в одночасье притихли, гуськом начали спускаться по узенькой дорожке. Последним шел, отряхиваясь и размахивая длинными, страусиными ногами, Упригора.
Попали все-таки на прием к начальнику политотдела, полковнику Чистякову. Он все носился где-то и не мог с нами встретиться. То блокпосты объезжал, то на учебном полигоне торчал.
Я, между прочим, на полигоне крупного маху дал. Взял снайперскую винтовку и прицел вклинил... аккурат в глазницу! Нажал на курок - темнота. Встаю после выстрела - все хохочут. Чувствую мурашки по телу и холодок на правой стороне лица. Прикладываю руку - на ней липкая, густая кровь из рассеченной брови (отдача оптического прицела в результате выстрела). Настроение в ту минуту, когда держал, останавливая кровь, прижатый к брови и свисающий носовой платок, было таким, каким, наверно, бывает у бойца, раненого в заднее место.
Ожидая нас, Чистяков хмуро рассматривал какие-то фотографии.
- Ну, - заметив, что мы вошли, он распрямил брови и сходу заговорил, - у кого нервы крепкие?
- У всех, - сказал Саша Фуцаренко и, поправив очки, слегка смутился.
- Тогда смотрите!
Начальник политотдела положил перед нами пачку фотографий и отвернулся к окну. То, что мы увидели, описанию не подлежит: изуродованные те-ла наших солдат и офицеров со вспоротыми животами, отрезанными носами, ушами, головами, выколотыми глазами... На это невозможно смотреть даже с крепкими нервами.
Спецназовцы... их было двадцать восемь, дрались с тремя сотнями "духов". Уложили более ста пятидесяти. Ни один из наших не сдался, все погибли. Издевательства, глумление над телами совершались уже после смерти.
Полковник тяжело опустился в кресло, нервно почесал затылок. Был он невысок, с мягким, ласковым взгядом, но, по всей видимости, с жестким характером.
- А вот еще пример! - вспомнив нечто из ряда вон выходящее, Чистяков неожиданно быстро посветлел. - Лейтенант Шимакин! Заместитель командира роты. У него сорок выходов в засады, два налета на боевые районы мятежников. Совсем недавно набросился с двадцатью бойцами на крупный караван, в котором было пятнадцать машин и сопровождение в семьдесят-восемьдесят человек. Налетел внезапно. Паника в караване сделала свое дело. Почти всех мятежников уничтожили, взяли много оружия. Когда же к моджахедам подошло подкрепление, и группу Шимакина зажали, лейтенант сам лично обеспечил отход бойцов, прикрыв их пулеметным огнем и гранатами. И таких примеров много. Вы чаще общайтесь с ударными группами, и тогда материала будет на чемодан и больше! - весело прощаясь, сказал полковник.
Нас разместили в одной из казарм артиллерийского полка, туда и напра-вились по завершению дня, в течение которого кое с кем договорились на-счет маленького вечернего сабантуя.
В Ташкенте, перед вылетом в Кабул, все запретное, что каждый сам по се-бе собирался провезти в Афганистан, сосредоточилось у меня в сумке. Так мы порешили. И, когда сонный таможенник (а происходила сия церемония глубокой ночью) просматривал декларацию, зевал и задавал вопросы, я без дрожи в голосе, по-военному четко отвечал "нет!". К примеру, таможенник спрашивал:
- Водку русскую везем?
- Нет! - отвечал я.
- Деньги советские везем?
- Нет! - чеканил
Таким образом, благодаря сонному таможеннику и напору, обуявшему ме-ня в ту минуту, удалось протащить через границу шесть бутылок водки и семь сторублевых советских купюр.
Глухая ночь легла на Шиндандскую равнину. Лишь изредка где-то в горах трассером возникал всплеск отдельных автоматных очередей, внезапный треск которых щекотал под ложечкой.
Странно все ж таки устроена военная жизнь - ну, а как иначе? - все по-походному! Казарма, внутренность ее - окраска слоновой кости, приглушен-ный свет, Кубрик - железные кровати, стол с пластмассовой столешницей, стулья общепитовского образца (из аллюминевых прутьев и прессованной фанеры). На окне светомаскировка. Ни ты не принадлежишь жилищу, ни жи-лище тебе (лег - встал, пришел - ушел; сегодня ты здесь постоялец, завтра другие).
В кубрике нас уже ждали замначальника политотдела, то бишь Кудрявцев, и еще один удивительно застенчивый подполковник по фамилии Сальников.
- Постучи командиру! - распорядился Кудрявцев.
Сальников подошел к моей кровати. Я в это время присел на нее, чтобы уложить запал от "эрэса". Подполковник извинился, переступил через сумку, наклонился и постучал в стену, к которой плотно примыкал командирский флигель. Раздался грозный, прыгающий лай немецкой овчарки. Казалось, она вот-вот слетит с цепи и ворвется сюда.
Схожие ощущения возникали у меня в детстве после того, как покусала собачья свадьба, от которой отбили взрослые. Я долгое время испытывал страх перед четвероногими "друзьями", даже если они были на привязи.
А тут, наверно, возымела действие военная обстановка. Во всяком случае, проходя мимо крыльца полковничьего жилища (а овчарка была командирской) к стоявшему на отшибе нужнику и обратно, я постоянно внутренне содрогался, видя перед собой и, удаляясь, слыша за спиной беснующуюся, захлебывающуюся и хрипящую цепную псину. Не без осуждения рисовал себе спесивость ее хозяина, воспитавшего зверюгу, готовую разорвать любого че-ловека. В кубрик же вошел улыбающийся, высокий, светловолосый, голубоглазый славянин, явный любитель шумных компаний.
Скинув воинские куртки с погонами, умывшись, сели за стол, обставлен-ный селедкой в маринаде, консервами, тушенкой, свежеиспеченным хлебом. Я достал бутылку контрабандной водки, поведал не без щегольства, с какой отвагой и хитростью провез ее. Посмеялись. Выпили за всех присутствующих. Затем за тех, "кто в море", то есть не с нами. Третью - за погибших.
Сальников преобразился. Так, как преображается всякий русский, едва приняв за воротник. Он стал раскованным, артистичным. Им нельзя было не восхищаться. Шквал его анекдотов уложил бы от хохота не один зрительный зал. В финале подполковник преподнес фантасмагорический, происшедший в Ярославле, где он родился и вырос, где жила его семья, да и вся огромная родня.
- У меня свояк - капитан милиции, - завершил со смаком криминально-братанской историей свой "выход на арену" Сальников. - Зашел к нему в отделение, а там как раз двух пьяных привезли (один у другого ухо откусил). Составили протокол. Потерпевшего отпускают, членовредителя ведут куда и следует - в камеру. "Ваську-то куда"? - кричит потерпевший. "Он же тебе ухо откусил", - оправдываются милиционеры. "Да х... с ним, с ухом!" И бац!.. куском уха об пол.
После очередного залпа смеха я удалился в умывальню. Высморкался, ополоснулся холодной водой. Когда же вернулся, Сальникова не было. Лица сидящих раскраснелись, бурное застолье продолжалось. Я вознамерился покурить. А так как среди присутствовавших курящих не оказалось, пришлось идти на воздух.
Светила луна, обворожительно мерцали звезды, впереди на открытом пространстве шумно дул пронзительный ветер. Слева вдруг услышал шеве-ление и глубокий вздох человека. Я всмотрелся во тьму и увидел прижавше-гося к стене Сальникова. Он стоял, вскинув голову, с закрытыми глазами и, казалось, молился какому-то своему, неведомому мне Богу. Лик его был се-рым, тело обмякшим, смертельно усталым.
Я уже много повидал людей с характерными приметами. Таков был и пра-порщик, с которым приземлялись в Кабуле и которого потом убили по дороге в часть. Таков стоял передо мной и Сальников. "Значит, не жилец", - с горе-чью подумал я.
- А вы не посидите еще с нами? - с сомнительной надеждой спросил его.
- Нет, - виновато улыбнулся он, - с рассветом выходим на боевые.
- Отдыхайте, - я крепко пожал вялую руку Сальникова. - Пусть все худшее минует вас
- Спасибо, - опустив голову, тихо произнес подполковник.
Ну, что я мог еще сказать?! Чем помочь? Чем утешить? Я с неистовством загасил сигарету и ринулся в казарму.
И только шагнул в кубрик, не успев пригубить свою долю водки, лишь уселся, как раздался то ли где-то в Шинданде, то ли за ним мощный взрыв, волной которого встряхнуло все здания полка. Казарменная люстра (арматура с тремя лопастями), висевшая над нами, тяжело рухнула... и, слава Богу, не на голову, а, опрокинувшись, задев мое левое плечо, врезалась в пол.
Все опешили от случившегося. Люстра шла вниз со скоростью звука, и отклонился я от нее уже после удара лопасти. Командир полка, глядя, как ошалело вскочил писатель и, морщась от боли, начал крутиться, держась за плечо, улыбнулся, встал и, приблизившись, хлопнул меня по больному мес-ту, радостно вскричав:
- Нормально! Будешь жить, парень. Давайте за это выпьем!
У меня глаза на лоб полезли.

Гибель

Вновь перелистываю пожелтевшие страницы капитанского дневника, обретенного в Кабуле, желая понять, что движет людьми, сражающимися на чужой земле. Агрессивность натуры, честолюбие, военная карьера, жажда славы, подвига или расчета? И то, и другое, и последнее уступают совершенно непритязательному варианту - исполнению долга, воинской обязанности. Это и прочитывается в дневнике, пронизанном болью за жизни, уносимые огненным смерчем Афганской войны.
21 апреля, - пишет капитан, - траур в батальоне. Погибло пятнадцать наших парней, из них три офицера. Все произошло в 4.35 утра. Целый день, как чумной, не мог прийти в себя. Уже наступили следующие сутки: 22 апреля, час ночи, не сплю. Закрываю глаза, а в голове кузница с роем бьющихся о наковальню мыслей. Необходимость сна, как настоящий молот, крушит их с отчаянием, да все бесполезно. Выскочил из модуля, покурил, сидя на ступе-нях у входа, озяб до костей из-за промозглого апрельского ветра. Вернулся в тепло и почувствовал, что не засну пока не зафиксирую трагедию минувшего дня на бумаге.
Сегодня, - пишу все по порядку, - в 3 утра был внезапный подъем. Выехали на аэродром. Нас 126 человек. Я погрузился на третью пару "вертушек" с группой лейтенанта Веснина. Вылетели. Через десять минут вижу сильное пламя впереди и взрыв, который перекрыл даже шум мотора и винтов нашей машины. Сразу никто не сообразил, что случилось, но догадка мелькнула, - впереди сбили "вертушку"! Мы продолжали полет, а на душе творилось черт знает что, был и обыкновенный страх. Если "вертушка" подбита и горит, оттуда практически никто не спасется.
Когда прилетели на место и стали выпрыгивать на подготовленные площадки (1-я пара, затем наша - остальные находились еще в воздухе), - начался массированный огонь от "зеленки" из минометов, БО и ДШК. Моджахеды били по пристрелянным точкам. Второй раз я попал под шквальный об-стрел. Это жуткое, страшное испытание. Нас спас ночной покров, часы пока-зывали 5.15, рассвет чуть брезжил, и "духи" не могли вести прицельный огонь.
По "вертушкам" прошла команда срочной погрузки и взлета. Благо обош-лось без жертв, с воздуха нас прикрыли. Тогда мы еще не представляли, каких масштабов смертоубийство произошло в восьми километрах севернее Кандагара. Быстро набрав высоту, через 40-45 минут вернулись на аэродром. Там получили сообщение, что упали две "вертушки" и, что очень мно-го жертв. Когда приехали в часть, узнали все.
Вторая пара "вертушек" поднялась в воздух в 4.22, а через тринадцать минут рухнула. С земли начался обстрел из ДШК, из зоны ответственности Афганской армии. Дальше непонятно... Два предположения: или одна "вертушка" была подбита и при падении зацепила другую, или летчик испугался трассы (очереди) и бросил вертолет в сторону, и зацепил в паре идущий. Сейчас на месте трагедии работает комиссия, устанавливает причины, но ребят не вернуть.
В одной "вертушке", кроме экипажа, было 11 человек, из них 3 офицера. Все сгорели. Экипаж в составе 2-х летчиков тоже сгорел. В другой - 10, кроме экипажа. Спаслись 5, но сильно обгорели. Погибли 5 и два летчика. Итого 20 человек.
Вот цена безрассудного доверия к Афганской армии. Нас предали. Наши сомнения. Что что-то случится, что будут многочисленные жертвы, оказались не напрасными.
Погиб Костя Прокопчук, капитан, командир третей роты. Весельчак, хороший командир. Погиб Миша Кравцов, командир группы связи. Погиб наш оперуполномоченный особого отдела майор Ковтун. И еще 13 солдат и сержантов.
Меня вызвали на опознание, но сделать это было невозможно. Некоторых установили по номерам оружия. Волосы на голове шевелились, когда осматривал погибших.
Вот она война: вчера видел человека, разговаривал с ним, а сегодня его нет и никогда не будет.

Второе мая, суббота

Снова в "гостях" смерть. Тяжело писать эти строчки, но все же пишу. В 8.00 вторая рота ушла на боевое задание. Высадкой десанта руководил их командир Сережа Лежнев. В 10 часов БТР, на котором были четыре солдата и Сережа, в 35-ти километрах северо-восточнее Кандагара подорвался на мощном, радиоуправляемом фугасе. Водитель, рядовой Зеленин, погиб мгновенно. У Сергея отбило все внутренности, через 2 часа скончался в госпитале. Двое саперов останутся жить (один ранен, у другого перебиты ноги, оба сильно контужены).
В 16 часов увязла в бою группа лейтенанта Коваленко. Утром они удачно забили две вражеские машины, а в 16.00 "духи", раза в три превышающие состав команды Коваленко, лишили их успеха в дальнейшем выполнении боевой задачи. Группа вынуждена была отступить, среди них один раненый.
Вот такое оно начало мая: трое погибших. Трое раненых. День прошел в разъездах. Был в госпитале: Сережа Лежнев и Зайцев умерли при мне под капельницами. Затем еще раз приезжал туда на официальное освидетельствование и фотографирование. Это очень больно: такие молодые ребята гибнут!... Сережа зимой в отпуске женился. Мечтал о детях. Летом, то есть через месяц-два, должен был замениться, вернуться на Родину. После боя под Геркалаем (был ранен) награжден орденом Красной Звезды. Все прахом!

Праздничный день

У нас в батальоне на 7 ноября было 6 пленных мятежников. Кормят их паршиво. Солдаты потихоньку даже бьют. Это скверно. Но не можем пой-мать, кто творит безобразия.
Посмотришь на этих "духов": такие грязные, худые, даже тощие, какие-то жалкие. Посмотришь на них и не поверишь, что это враги, жестокие враги, которых взяли в плен с оружием в руках, которые убивали, резали, жгли. И все равно жалко. По личной инициативе взял свои сухие пайки, попросил еще и у товарища его собственный запас, позвал переводчика и пошли к пленным.
Заходим, а они перепугались, сжались все в кучу у стены и молчат, а в глазах страх и тоска. Я им говорю: "Граждане бандиты! Сегодня у нас большой праздник. Вот вам подарки от Советской власти. Помните советских солдат!"
Переводчик перевел. Пленные опешили разом. Думали, видно, что будут бить, а тут подарки. Упали на колени, бросились целовать штанины и туфли мои и переводчика. Рабская, конечно, психология, да и приучали их так ве-ками благодарить хозяина! Ну, мы ушли сразу, а затем подглядели: с каким удовольствием они хрумкали наши галеты!
Поделился об этом деле с комбатом. Он рассмеялся и отметил, что все мы в общем-то жалостливые люди, что это черта характера русского человека.

Три капитана

Весьма загадочно ведут себя три капитана, расквартированные в одной из казарм нашего батальона. Они молчаливы, с гипнотическим, волчьим взглядом. Без знаков различия. Никто не знает, даже комбат, откуда они, чьи приказы выполняют, на какие задания уходят и возвращаются. Но что они капитаны - это известно.
Происходит все ночью, а к утру или на рассвете, через сутки или через несколько, - все трое на месте, валятся, не раздеваясь, спать. Проснувшись, оголив торсы, тщательно моются под холодной водой, фыркая, пыхтя, тряся и играя мускулатурой.
У них особый режим. Отдельный обед, ужин. Отдельный паек. Обособленные банные дни и часы. Исключительное спецснаряжение (отправляются в горы вооруженные до зубов). Они никого никогда не приветствуют и не отвечают на приветствия. Даже меж собой общаются с помощью какой-то мимикрии: кивком, выражением глаз, движением тела оставляют за собой право превосходства над окружающими предметами.
Сегодня - в который раз не без любопытства осматривая казарму - как на столб наткнулся на одного из "загадочных".
- Что ты все принюхиваешься? - процедил он откуда-то из стены, из затемненной ее части.
Меня оторопь взяла: казалось, тени двух других нависают за спиной
- Шагай за мной! - скомандовал капитан.
Когда мы вошли в безлюдную каптерку, он резко скинул вместе с исподним брюки. И тут я ужаснулся: между ног капитана-богатыря зияла дыра и ничего больше.
- Доволен?! - крикнул он. - Те двое такие же!
У меня слегка помутнело в голове и засосало под ложечкой. Теперь я представлял, что творилось в горах, когда появлялись там побывавшие в лапах моджахедов капитаны.

© Юрий КОНОПЛЯННИКОВ

На авторскую страничку

Вверх

Rambler's Top100 Rambler's Top100