Профессиональный союз писателей России
http://www.moscowwriters.ru
Сайт "МОСКОВСКИЕ ПИСАТЕЛИ" Авторские права Списки

Ирина Ракша

ВОТ   И  ЖЕНИ   НЕ   СТАЛО…УШЁЛ, УЛЕТЕЛ…

Про Евгения Евтушенко

(Письмо дочке)


      Анечка. У меня сегодня траурный день, умер Женя Евтушенко, которого я знала ещё с 1958 года по Лит. институту и по курсу поэтической мастерской Михаила Аркадьевича Светлова. Но ближе и близко (вот ярко вспомнилось) - когда однажды он с Беллой поздним вечером вдруг приехал к нам из Москвы в посёлок писателей Переделкино. Снежной зимой на "дачу Сельвинского" (в которой было тогда общежитие Литинститута, ибо многоэтажный кирпичный дом на Руставели ещё только строился. И мы с лопатами ещё только поедем на эту стройку). А вместе с нежной, томной красоткой Ахмадулиной Беллой, тоже студенткой, потому что они только что поженились. И мы это дело обмывали в маленькой боковой, нашей с поэтом Геной Айги, комнатке на 1 этаже, что у лестницы, куда набилось человек 15, а то и больше, со всех комнат сбежались, со всей двухэтажной дачи.  Точнее - «таланты» со всей страны – русские и евреи, чуваши и татары, прибалты и азиаты.

  От сигарет "всё в дыму, как в Крыму", и стихи, стихи, стихи. И одна на всех бутылка чего-то, что Женя привёз, и одна на всех банка консервов  "Частик в томате", и одна на всех  буханка хлеба-большой кирпич. Отламывали по кругу. И мои "разнопёрые", московские тарелки, которые мне, беглянке с Таганки, передала сюда в Переделкино моя любимая, сердобольная бабушка. (знал бы она чем всё это кончится)...
   И казённая лампа,  с железной биркой Литфонда, горит на подоконнике А за окном глухая, чёрная ночь стучит ветром в стекло, и сосны, сосны шумят повсюду. И дача немыслимо бесценного Пастернака от нас близко совсем, тоже средь леса, рукой подать, такая же казённая, литфондовская, как и эта, выселенного куда-то, зачем-то старика-поэта Ильи Сельвинского. И наше единственное окно снаружи во тьме,  наверно, издали светит прохожим уютным теплом, надеждой. Впрочем, как теплятся где-то сквозь глушь черных  стволов и окна пастернаковской дачи. А дальше разбросаны по зимнему лесу дачки  Атарова и Щипачёва, Хикмета и Нилина, Шагинян и Чуковского, Леонова и Светлова.

   А внутри у нас шумно и жарко, жутко накурено и отчаянно озорно. Молодожены, оба с мороза, так обалденно свежи, так радостны и картинно красивы. И всё у них ещё впереди. Расставанье. И длинная жизнь. И Женины «СнЕги», и "Если будет Россия, /Значит буду и я". А в тяжкие для всех нас 90-е годы, голодные, с трудом нами пережитые,  он просто уедет в сытые Штаты, откровенно предаст свою Родину. И его известная формула превратится в свою противоположность и зазвучит так: «Поэт в России ТОЛЬКО лишь поэт». И ничего больше. Да. В долгой жизни его будет ещё много всякого. В общем, всё ещё только будет, будет.

  А пока что два стула тут, и две наших казённых кровати с бирками Литфонда, и стол под газетой. И наша с Генкой пепельница - консервная банка, полна окурков,  среди которых с ярко красной помадой - Белкины. (Наутро студенты, и тоже курящий Айги, будут именно их выбирать на самокрутки, поскольку у неё не  вонючая "Прима", а табак дорогой, то  ли "Друг", то ли "Тройка"). И сейчас все вокруг, что верхом по койкам расположились - пока что друзья, пока с гомоном перебивают друг друга. И шум стоит, и рассказы, и споры. Но вдруг, когда наступают стихи – падает тишина. Святая, общая. Словно Ангел над всеми возносит божественные крыла.

   А Белка, сидя рядом, буквально благоухая «Красной Москвой», хвасталась мне новыми зелёными нефритовыми серёжками в ушах. Она была уже без своих толстых кос  - постриглась на радостях. А серёжки ей Женя на эту свадьбу как раз подарил. Конечно, не со стипендии, а с какого-то гонорара…

  И во всём многолюдстве этих молодых тел и, конечно, "будущих гениев русской словесности", было в комнате только четверо, о ком наш провидец, остроумный профессор и просто большой поэт Михаил Светлов напишет свои воспоминания. И эти четверо здесь, в «куче» - Евтушенко, Ахмадулина, Ракша и Айги. Мастер напишет о каждом из них отдельно, в разное время, бесценно, образно и "раритетно". И эти статьи войдут во все собрания сочинений классика. «Старик Державин нас заметил/ И в гроб сходя, благословил», Но это будет уже потом. Потом. А тогда мы ни ведать, ни знать, ни мечтать  о том не могли.

    Господи, как давно это было! Словно и не со мной. Или вообще в другой, чужой жизни. Дай только Бог мне никогда ничего не забыть, не забывать из прошлого. И писать.. Впрочем знаю - времён-то нет. Вообще времени не существует. На ладони у Бога времён  вовсе нет. Всё лишь сущее, настоящее. И всё, и все мы - на этой самой вселенской Ладони, Длани - вечно живые… Зато тут для нас, земных, мелких и смертных, пока что будущее рождается в прошлом. И все мы - из прошлого. Сумма пережитого. Даже те, кто пока ещё молод....
  ...
Но вот и Жени не стало. Ушел, улетел..ольшой русский поэт, христианин православный. Яркий мой современник, о котором "веды" от литературы ещё много перьев сломают. Диссертации защитят. (Кстати, завистники звали его заочно совсем не "Евгеша", как в инете кто-то уже написал, а более жёстко, резко так, коротко - "Евтух"). Порой мы годами с ним не встречались, но он всегда жил где-то близко. На этой земле. Как и Гена Айги. И это я ощущала.

  …А это письмо я пишу моей дочке Анюте, художнице (как и папа её) "с разбега", с горя, горести, горечи, ибо эту весть узнала только что в интернете. И вот чтоб послать, срочно "прилепила" это письмо к какому-то посту с чьими-то хорошими талантливыми скульптурами. Просто так, они по случаю подвернулись. Этот пост мне друг прислал по инету.
   ...А Женя именно вот сейчас, в сей, в данный момент, где-то в Штатах пока. За бездной черного неба и гудящей огромности океана. В морге лежит. Тихо так,  непривычно послушно, беззвучно, бескровно. Одноногим, высохшим телом. Уже остывшим и бледным. И худое колено торчит...

  Но он всё же успел! За несколько дней до смерти успел таки завещать похоронить себя в России в родном Переделкино. (Бумеранг возвращается. Как и всё возвращается на круги своя). И скоро окоченевшее тело это ляжет на взгорке, на знаменитом кладбище под Москвой в промозглую, мёрзлую, звонкую землю, под стволами высоких обветренных сосен. Поэт даже успел сказать из больницы, коротко по телефону, где конкретно хочет лежать: "Недалеко от могилы Пастернака". И в этом он мудрец оказался прав.

   Как же богато сочетались в нём, при даре таланта - и прагматизм, и лиризм души, и жесткость, и щедрость.  А в общем – и добро и, наверное, зло. Потрясающая Божья работа! По составлению, созиданию, по лепке  своих Тварей земных. И миллионы ведь экспериментов. И порой среди них единицы таких вот удачных, редких, таких бесценных как Евтушенко. Евтух, Женя, Евгений. Что по-гречески значит - выдающийся.

    Потом мне надо будет вспомнить ещё его последнюю, громкую, неожиданную свадьбу, с музыкантами, и даже почему-то с фокусниками, с цыганами. В Дубовом зале ЦДЛ с провинциальной студенткой даже не вуза - училища Машей Новиковой, последней его женой, встреченной и приехавшей, кажется, из Архангельска. И ещё с её молодыми сокурсниками. Помню длинный пестро и богато уставленный яствами стол, накрытый для них, для всего курса, у натурально горящего поленьями дров исторического камина, под резной дубовой лестницей нашего Алсуфьевского особняка, на Поварской. И звон посуды, и с кухни - дивный запах еды, и радостная суета до боли знакомых  «цедээловских» официанток, снующих с подносами. И гости, (всё больше нужные, но и творческие, по хорошо продуманным спискам) сидели за уютными столиками под люстрой в Дубовом зале этого готического особняка,(отданного Союзу Писателей ещё в тридцатые), с узким, под потолок угловым мозаичным, как в костёле, окном. Однако в этом же зале, только со сдвинутыми к самым стенам столиками, проходили обычно, ещё со времён Горького,  партсобрания,  и разные обсуждения-осуждения-присуждения, порицания и похвалы и, конечно же, голосования. А порой (когда большой зал с входом со стороны Никитской ещё не был готов) под великолепием сего готического окна в дни неожиданных трауров, ставились на два стола  - гробы.  Для прощанья скорбящих писателей с телами коллег - усопших классиков советской литературы. (С не классиками  прощались обычно в Малом зале особняка). 

   Не стану перечислять имена великих ушедших. Они известны. Их гробы утопали в красных исписанных лентах, в огромных еловых венках и букетах. И потом в зале ресторана ещё несколько дней упрямо стоял запах печали, полуживых цветов и свежей зелёной  могильной хвои. Однако манящие ароматы фирменной, "писательской" кухни (соляночка с осетриной, котлеты по-киевски) вытесняли душевные страсти и горечи. И вот уже говор и смех, горячие споры и звон рюмок-тарелок за вновь накрытыми столиками - возвращали  жизнь клуба в деловое прежнее русло.

   …Вот и теперь в зале шло Женино торжество. Очередная свадьба. Была там, помнится, и мама его, в синем платье с белым воротничком, похожая на учительницу. Все гомонили, улыбались, порой негромко, смущённо в ладоши хлопали. Как за длинным столом молодых у камина, так и за прочими, теми, что в зале, и теми, что под узким, цветным, угловым   окном.

   Вот и рядом с нами в уютно-оранжевом свете настольного абажурчика сидел Юра Нагибин, прекрасный прозаик (Беллин второй, уже бывший  муж. Юрий Маркович), тоже с новой очень изящной женой Аллой, дантисткой, что в аромате французских духов, привезённой им из Ленинграда. Он, ещё моложавый,  выглядел мудрым, как седеющий сфинкс, в безупречном сером костюме. Волоокий, спокойный, печальный...

   (Всё это сейчас встаёт передо мной, как остановленное Богом время. Его мгновенья. «Мгновенье остановись. Ты прекрасно»).

    Господи, пусть всем им, ушедшим раньше меня, пухом будет земля...

   Целую тебя, Анечка. Мама.

      1 апреля 2017 года. А, впрочем, уже 2-е.

      Ночь промозглая, хмурая, давно надо спать. За окном моего 14го этажа уже занимается московское утро. И слышатся Женины строки, голос его, ещё недавно живой, глуховатый, чуть нараспев: 

«Идут белые снЕги,
      Как по нитке скользя.
      Жить и жить бы на свете.
      Да, наверно, нельзя…»


Rambler's Top100 Rambler's Top100