Сайт "МОСКОВСКИЕ ПИСАТЕЛИ" Списки
Произведения
Союзы
Премии
ЦДЛ
Альбомы
Хобби
Дублер странички находится на http://www.moscowwriters.ru


Иосиф РУХОВИЧ

ПРОЗА

СтатьиСтихи

* * *
        
ПЕРЕЖИТЬ В ДЕТСТВЕ
        
рассказ из романа "Два начала"

         Застолье заканчивалось.
        Отхохотали новости и анекдоты, отгремел, как всегда неожиданно, возникший спор о сюжете и фабуле лирики, где-то под потолком затихали последние стихи:

Господи! Сколько я раз умирал!
Чтобы всегда обновленным воскреснуть.
Осознаётся в пространстве окрестность,
Как вереница концов и начал.

        Откинувшись от тарелки с верхом апельсиновых корок, поэтесса стала длинно смотреть на него чуть расширенными зрачками.
        Предчувствуя "продолжение банкета", притихли.
        Пауза грозила затянуться.
        - Вот, смотрю я на тебя…
        - И думаю! - выдохнул стол с облегчением и напряжением.
        - Да, думаю! - как-то даже и зло огрызнулась поэтесса, - Откуда к тебе стихи? Ты же такой весь благополучный, что аж противно! Улыбка с тебя не сходит… Юта у тебя… любимая… и любящая… Где же та недостаточность, чёрт тебя подери, когда пишется? Откуда это трение души, высекающее такие искры? Честное слово, лучше бы я тебя не знала. Плакала бы над сти-хами и всё…
        - Ну, знаешь, тайна сия…
        - А зазор между замыслом и воплощением?
        - А между замахом и достижением?
        Немного, уже с ленцой, поговорили о побудительных мотивах творчества.

        Сна не было долго.
        Откуда… Оттуда… С детства…
        И вновь пережил никогда не забывавшееся.
        Его и раньше дразнили и обзывали, когда превосходил или побеждал. И всегда мучительно обижался. Но до этого не было ощущения безысходности. Просто - плохие пацаны. В игре, впрочем, забывалось.

        Всё равно он вспоминал своё детство как самую счастливую пору. Несмотря даже на самые страшные моменты.

        Что-то около двенадцати лет, худющим блондином с серо-голубыми мамиными глазами, положили его в больницу, во взрослую палату. В городе, кажется, не было детских стационаров. Что с ним было, сейчас и не припомнить. Что-то с ногами, мучившее его всю жизнь. Помнится только не подтвердившееся - бруцеллёз. Тогда ещё пили сырое молоко.
        Койка была у окна, на пустырь с карагачом и саксаулом. А по диагонали, у двери, лежал дядя Олег! Тридцати-тридцати пяти лет, с грубым добрым лицом, изрытым оспинками. Оспа… Что-то из литературы, из средних веков. Но хранилась где-то в юртах наших диких аулов. А где только не побывал дядя Олег на своей военной полуторке! И забирался так высоко, что - летом! - видел снег. Даже не верилось. Ну, Гималаи, Памир… Но и в наших горах оказывается!
        А ещё на дяде Олеге были наколки - синие, на бледном теле, рисунки и надписи. Ленин и Сталин в сплетенных медальных кругах. "На волю с чистой совестью". Были и какие-то стихи, но уже не вспомнить.
        Вот жизнь! Всё прошёл, всё видел. И такой человек - его друг.
        Дружба началась сразу.
        - Игорь, Игорь… Имена, понимаешь… Не по-русски… Егором будешь!
        - Дядя Олег, как не по-русски? А князь Игорь? И Олег еще вещий был…
        - Князь, князь… Какой ты князь? Егор ты, и всё.
        А что? Егор даже интересней. Особенно Егорка, Егорушка. Не Игорёк какой-нибудь.
        И пошли истории! Страшные, разбойные. Даже сейчас мурашки по коже: "А он дверь запер и на стол как заскочил с ножом. И кричит: найду! зарежу!"
        Но больше дядя Олег любил слушать его рассказы. Из книг, которые он помнил почти наизусть. "Тимур и его команда", "Васёк Трубачёв", "Дети капитана Гранта"… И, конечно, "Граф Монте-Кристо"!
        - Вот это ещё расскажи… Про Мондегу…
        И он без конца повторял: "Нам пишут из Янины". И про Кадруса, и про закопанного младенца… Только про Данглара дяде Олегу не нравилось.
        - Дангляра надо было убить. Таких нельзя… Давить их надо…
        - Так, дядя Олег, Дантес же его разорил! Представляете, как будет мучиться? Всю жизнь!
        - Да-а… А как он снова наживётся? Эти всегда… Не-ет, их давить надо, сразу…
        А на третий день дядя Олег сделал… арбалет! Настоящий! С двойной резинкой от трусов и стрелой, одевающейся на верх курка. И стрела летела! На тринадцать шагов!
        Надо бы знать то послевоенное время, чтобы хоть чуть-чуть разделить его восторг.
        Игрушек не было. Совсем. Никаких. Мастерили сами. Вспомнилось: лянга - неровная свинцовая шайба с вплавленными конскими волосками, которую без конца подбрасывали боковой частью ступни, не давая упасть; альчики - отшлифованные напильником коленные бараньи косточки со значащими сторонами - айкура, това, чик и бок. Были ещё чижик, лапта… Бумажные фигурки вырезали для театра теней…
        Некоторым отцы привозили с войны настоящие игрушки, но эти ценности оберегались пуще овощей на городских грядках.
        У Эркина с Алмаатинской была целая обувная коробка "Батя" стойких оловянных солдатиков, правда, все о двух ногах. Играть ими было нельзя, но смотреть и даже трогать можно.
        Его папа привез с фронта две картины, писаные маслом. Одна, горизонтальная - натюр-морт с живыми, откатившимися на край стола, виноградинками. Он подолгу рассматривал это весёлое изобилие, стараясь понять - какое мгновение, как говорил папа, остановил художник? Упадут виноградинки со стола или нет?
        Вторая картина была серьёзная - Пушкин, копия И. Е. Репина с картины Тропинина, 1913г. Много позже папа послал её на экспертизу в Третьяковку. Оказалась хорошая, но под-делка.
        Пушкин висел в большой комнате над круглым столом, за которым он делал уроки и стро-го следил за его занятиями. А когда получалась клякса из-за проклятого восемьдесят шестого пера, то и хмурился.
        Что-то папа привез и ему… Кажется, шапку, которую сорвали быстробегающие хулиганы.
        С арбалетом он не расставался. Гладил строганные ножом ложе и цевьё, натягивал резину и стрелял, стрелял…
        Сашок из соседней палаты, был уверен, что стрела может полететь и дальше, ей курок ме-шает. И однажды натянул так, что дуга сломалась. Сашок и сам испугался, но у него просто сердце оборвалось.
        - Кто сломал? - рассердился дядя Олег, - Сашок патлатый? Ты ему дал хорошенько?
        - Как?!
        - Как, как… Кулаками! И ногами…
        - Дядя Олег! Он же не хотел, он только попробовал, чтоб дальше… Курок мешал…
        - Попробовал… Вот и ходи… без ружья…
        Наутро, на серой больничной простыне, лежал и улыбался целехонький арбалет!
        - Дядя Олег!!!
        - Ладно уж… Береги… - лицо, как всегда, было хмурым, но глаза пошли лучиками.
        По всей видимости, у дяди Олега не было детей. И жены не было. Во всяком случае, рас-сказывая, о них не упоминал. Всю жизнь за баранкой… И никто не навещал, не носил передачи. Когда угощали домашним, если и брал, то неохотно. Но его пирожки с рисом и мясом ел.
        Всё имеет конец, как он понял много лет спустя, даже бесконечность.
        Дядю Олега выписывали.
        Накануне приехал шофер с единственной в городе автобазы. Они расположились в худой тени деревьев, на редкой сухой колкой и какой-то безрадостной траве. На застиранном вафель-ном полотенце стояла бутылка, бесформенный кусок мяса с чесноком, желтая лепешка - "тол-кач", темно-красные помидоры и лук. Неторопливая беседа бывалых мужчин. Кружась, не за-мечаемый, вокруг них, он не пропускал ни слова. О достоинствах трофейной "Эмки", о закры-той каменным обвалом дороге на перевал, о снижении цен и о том, что жизнь становится лучше. Дядя Олег даже иногда неумело улыбался.
        Собираясь прощаться, шофер, наконец, заговорил о том, зачем пришел.
        - Ну, что Олежка, аварию проехали? На базу-то вернёшься? Будем шоферить?
        - Ну… не знаю…
        - Не можешь забыть?
        - Да, нет… не в том дело… Нервы, понимаешь, не те стали… Не те…
        - А что такое?
        - Вот, еду, понимаешь… Дорогу переходит… жидовка… Нога сама на акселератор…
        Удар был так внезапен и настолько силен, что он застыл и как бы потерял сознание. Какая-то страшная сила обрушилась на него. Что это? Как это может быть?
        Потом пронеслись мысли, которых он стыдился всю жизнь: "А вдруг дядя Олег узнает… Вдруг завтра папа приедет и все увидят…". Нестерпимо захотелось исчезнуть. Или чтобы стало совсем темно. Сердце застучало так, что испугался - услышат.
        Когда движение вернулось, он убежал. К себе, на больничный чердак, где без помех читал все, что попадало под руку. Сел на своё бревно и… зарыдал. Зарыдал сдавленно, стыдясь самого себя. Он, который готовился выдержать все пытки гестапо и не выдать тайну и товарищей, неудержимо рыдал. И бил себя изо всей силы кулаками по коленам.
        За что? В чём они виноваты? Христа распяли… Но он-то не распинал… И папа не распинал. Его геройский, трижды раненный и награжденный папа вообще никогда и никого не обижал. Если и распяли, ну до седьмого колена… А уже почти 2000 лет. И Антонина Ивановна говорила, что ничего не было, что это религиозный миф. И в Бога-то никто не верит!
        Он вдруг явственно увидел, как его неловкая мама переходит дорогу.
        Почему, почему он не такой как все? Ну почему его папа… Даже мысленно он не мог произнести это отвратительное слово. А может, его перепутали в роддоме? У него же и глаза голубые, и волосы светлые, и нос прямой… Нет, нет, он же родился дома…
        И отчетливо понял, что это непоправимо. Что это навсегда, на всю жизнь. И какое-то но-вое чувство так захватило его, что чуть вновь не завыл. Потом узнал - это тоска. Господи, за что?
        Когда слёзы высохли, он увидел, что прижимает к себе арбалет. И с треском переломил через колено.

        Наутро, когда пришла полуторка с облезлыми деревянными бортами, он спрятался под крыльцо и слышал, как этот недоумённо искал и звал:
        - Егор, Егорка, ты где? Уезжаю же…
        - Олег, поторопись, мне к девяти на базу.
        - Так, Егорушка-то где? Ну, пацан… белобрысый… С глазами такими… умными…
        - Да дался он тебе! Все равно уезжать.
        - Я же ему машинку застрогал… Его-ор!
        Вдруг стало страшно жалко доброго, доброго дядю Олега, и он чуть не вышел из своего укрытия. Может быть, и не дядя Олег виноват, а то тёмное и злое, что есть между взрослыми? Как же так?!
        Но он не вышел. Полуторка запылила по битой дороге, увозя то беззаботное детство, когда не ждёшь удара в спину ни от кого и ниоткуда.
        Больше он не плакал. Какая-то часть жизни закончилась, но книги, книги остались.

        Во сне он видел поэтессу, плачущую над его стихами.
        

* * *
        

E-mail:
        

 

ТИТУЛ


        

Вверх

 

© сайт "МП".

Rambler's Top100 Rambler's Top100