Сайт "МОСКОВСКИЕ ПИСАТЕЛИ" Списки
Произведения
Союзы
Премии
ЦДЛ
Альбомы
Хобби


Леонид СЕРГЕЕВ

РАССКАЗЫ

СЧАСТЛИВЕЦ С НАШЕЙ УЛИЦЫ

Я отчетливо его помню. Он жил в конце нашей улицы. Бывало, идет по тротуару, высокий, стройный, в зеленой летной форме, перетянутой портупеей, с планшеткой, пе­рекинутой через плечо, в пилотке, небрежно, с некоторым шиком, сдвинутой набок, в новеньких скрипучих сапогах. Идет и насвистывает модный мотивчик, со всеми здоровается, вскидывая руку к пилотке, и улыбается, приветливо и дружелюбно — улыбка, как нельзя лучше, выража­ла его приподнятое состояние.

Когда он шел по нашей улице, мы, мальчишки, стонали от зависти, а девушки застывали в тихом восторге. Его имя было Ростислав, но все звали его Ростик. Мы знали о нем все: он закончил летное училище и служит в части на окраине нашего го­родка, живет с матерью-старушкой, у него есть девушка — по воскресеньям он гуляет с ней в парке и фотографирует ее “лейкой”, он играет в защите местной футбольной команды “Крылья Советов”, любит музыку и курит папиросы “Казбек”... Мы считали его невероятным счастливцем и торопили время, чтобы скорее вырасти и тоже стать лет­чиками.

В то предвоенное время на нашем аэродроме базировались самолеты И-2, которые назывались АДД — авиацией дальнего действия... Мы прибегали к закрытой зоне аэродрома, ложились на бугор и часами смотрели, как за ко­лючей проволокой механики готовили машины к полету, как по летному полю сновали бензозаправщики, а с бе­тон­ной полосы на тренировочные полеты то и дело с ревом взлетали бомбардировщики. Мы знали их по номерам, и, когда взлетал экипаж Ростика, нас охватывал безудержный восторг, мы вскакивали и с криками бежали вдоль изгороди вслед за улетающим самолетом.

Иногда по вечерам Ростик появлялся на улице; мы сразу окружали его, чуть не висли на нем, а он, с не­из­менной улыбкой, по-взрослому, здоровался с каждым из нас за ру­ку и называл “орлята”... Присядет на скамью, достанет папиросу, постучит ею о пачку, выбивая осыпавшийся табак, закурит и радостно скажет: “Прекрасный вечер!” Или: “Прекрасная погодка!” Или: “Сегодня прекрасно поработали!”

“Прекрасно” было его любимым словом. И наш городок был для него прекрасным, и на прекрасных самолетах он летал, и его девушка Вера была самой прекрасной на свете — не случайно он столько ее фотографировал! Ростик рассказывал нам о скоростных истребителях и о самом большом в мире самолете “Максим Горький”, об испытателях парашютов, о перелетах Чкалова и о спасении челюскинцев. Он рассказывал увлеченно, с жаром, так, что нас начинала бить дрожь... По­том вдруг встанет, одернет гимнастерку:

— Ну я пошел!.. А для вас есть прекрасное зада­ние — научиться делать планеры и закаляться, как сталь. Са­ми понимаете — авиации нужны сильные и отважные парни...

Мы не пропускали ни одного матча команды “Крылья Советов”. Особенно болели за Ростика, для нас он был лучшим защитником в мире. Даже когда “Крылышкам” забивали голы, мы не видели промахов своего кумира, просто считали, что вратарь “шляпа”, и уж, конечно, не замечали мастерства соперников.

Однажды в воскресенье, направляясь с Верой в парк, Ростик пригласил и нас “покататься на карусели и сфотографироваться” — сделать, как он сказал, “прекрасный групповой портрет на память”. Кажется, это был его последний снимок, и мне думается, он сделал его неспроста, предчувствуя долгую разлуку.

Мы получились смешно: горстка замызганных сорванцов вокруг Веры в ослепительно белом платье; у нас — напряженные позы, вытаращенные глаза, вы­мученные улыбки, а Вера, точно фея, — одного из нас обнимает за плечи, другого держит за руку — стоит непри­нужденно и улыбается фотографирующему нас Ростику. До сих пор я храню тот снимок как бесцен­ную вещь, как лучшее напоминание того безмятеж­ного времени и... как свою боль.

В начале войны завод, на котором работал отец, демон­тировали и отправили за Волгу. Вместе с заводом эвакуи­ровали семьи рабочих. Собирались второпях, брали с со­бой самые необходимые вещи; грузились в старые, проду­ваемые товарные вагоны, которые точно в насмешку на­зывали “теплушками”.

Наш товарняк тянулся медленно, по­долгу простаивал на запасных путях, пропуская воинские эшелоны, спешившие на запад. В одном вагоне с нашей семьей ехала Елена Николаевна, мать Ростика, и Вера с родителями.

Елена Николаевна, сгорбленная старушка с усталым лицом, закутавшись в плед, сидела около печурки-“буржуйки”, которая стояла посреди ваго­на, и рассказывала Вере о сыне. Почти с детской непос­редственностью Вера выспрашивала у Елены Николаевны всяческие подробности из жизни Ростика до их знакомства, а после разговора забиралась на полку и рассматри­вала фотографии своего возлюбленного. Посмотрев фотокарточки, она перевязывала их бечевкой и прятала в чемодан. Я был уверен — эти снимки представляли для нее единственную настоящую ценность из всего утлого скарба ее родителей... Глядя на Веру, я испытывал ро­ман­тическое любопытство к тайной связи между нею и Ростиком, ощущал себя причастным к великой любви.

Наш состав прибыл в Заволжье в конце лета. От железнодорожной станции до ра­бочего поселка, где нам предстояло жить, семьи и завод­ское оборудование перевозили на грузовиках по расхля­банной, размытой дороге, среди черных от дождей постро­ек и жухлых кустарников. Часть эвакуированных, в том числе Елену Николаевну и Веру с родителями, расселили по частным квартирам. Нам предоставили общежитие ме­таллоремонтного завода — до-щатый барак со множеством комнат; рукомойник и туалеты — в одном конце коридора, кухня — в другом. Сколько я по­мню, в общежитии всегда царил полумрак и холод, только на кухне было тепло от “буржуек”. На кухне все и собирались: женщины готовили чечевичные похлебки, муж­чины угрюмо курили самокрутки и обсуждали дела на фронте, мы играли в “махнушку” — кто больше подбросит но­гой кусок меха со свинцовым кругляшом.

В школу ходили за три километра; на весь класс выда­вали три-четыре учебника, тетрадей не было — писали на оберточной бумаге. После школы гоняли тряпичный мяч, играли в “расшибалку” и “чижа”, лазали по свалке в по­исках “ценных штуковин”, через туалет пролезали в кинотеатр “Вузовец”.

Как-то возвращаясь из школы, я повстречал Веру. Она первая окликнула меня и удивленно спросила:

— Чтой-то ты несешь ботинки в руках?

— Не видишь разве, они почти новенькие, — ответил я. — Мать недавно купила на базаре. Сказала “береги”... Я и берегу.

— Дурачок! Надень сейчас же, простудишься!

Вера заставила меня обуться, рассказала, что работает учетчицей на заводе, и похвалилась письмом от Ростика, при этом ее лицо посветлело. Я смотрел на нее и думал, что, когда вырасту и стану летчиком, у меня тоже будет невеста, такая же кра­сивая и преданная, как Вера.

Однажды зимой мать послала меня в керосиновую лавку... Я брел по грязному, перемешанному с гарью снегу, пинал попадавшиеся куски льда и вдруг чуть не стол­кнулся с Еленой Николаевной. Она везла дрова на санках, ее седая голова была укутана драным платком, по­лушубок опоясывала веревка, из бот выглядывали тряпки. Она шла зигзагами, то и дело проваливаясь в при-дорожные сугробы. Когда я поздоровался с ней, она подняла на меня темные запавшие глаза:

— А-а, это ты! Здравствуй, здравствуй!.. А Веру ты давно не видел? Первое время она часто заходила, а сейчас что-то редко… Вот уже месяц как ее не видела.

Я помог старушке подвезти санки, и в благодарность она пригласила меня “попить чайку”.

Елена Николаевна жила в полуподвальной комнате, где стояли железная пружинная кровать с матрацем, из которого вылезали клочья ваты, “буржуйка” с длинной трубой, тянувшейся через весь полуподвал и выставленной в маленькое окно у потолка, расшатанный табурет и стол с алюминиевой посудой и свечой в ручейках застывшего воска.

Когда мы вошли в помещение, нас встретил тощий пес.

— Это Артур, — сказала Елена Николаевна. — Он был ничейный. Вдвоем-то нам весе­лее коротать время... Ты животных-то любишь? У нас с Ростиком всегда были животные... А в школе у тебя как, все хорошо? А мама с отцом как?.. Давай-ка с тобой растопим печурку, да заварим кипяток сухариками и попьем. Сухариков у меня много...

За чаем Елена Николаевна сказала:

— Хорошо, что тебя встретила. И помог мне, спасибо. И вот что. На-ка почитай мне письмо от Ростика… У самой-то у меня зрение стало некудышное... Недавно получила. С фотог­ра­фией...

Она достала из-под матраца конверт и протя­нула мне.

Я начал читать и сразу понял — старушка уже знала письмо наизусть: подсказывала слова, когда я запинался, и поправляла по памяти. Ростик писал про свой экипаж: о командире, штурмане, стрелке-радисте, о том, что у них замечательный самолет — “летает прекрасно, как пчела”. Писал, что в их отряде появился лисенок. Его подобрали полузамерзшим и назвали Лиской. С Лиской они делятся пайком и берут с собой на вылеты. “Первое время, — писал Ростик, — Лиска, боялась шума. А теперь привыкла, только надеваем комбинезоны, сама бе­жит к самолету и лезет в кабину”. Ростик просил мать бе­речь себя и не волноваться за него и заверял, что они обя­зательно разгромят фашистов. В конце письма сообщал, что послал Вере пять писем, но получил только два и те давно. “Почему она редко пишет?” — спрашивал он.

На фотографии Ростик выглядел отлично, как и прежде, как всегда: тот же приветливый взгляд, та же улыбка. На руках он держал остромордую зверюшку с пушистым хвостом.

— Вот так, — вздохнула Елена Николаевна, когда я за­кончил чтение. — У меня Артур, у него Лиска... А Вера… Я и сама не знаю, почему она ему не пишет. Ведь она от­зывчивая девушка и любит Ростика… И ко мне не заходит. Работы у них, конечно, много, они и в ночь ра­ботают, но все же не написать… Может, заболела? Ты бы ее разыскал, она где-то у завода живет...

Слова Елены Николаевны сильно озадачили меня — я никак не мог понять, почему Вера не пишет Ростику. Ее молчание я воспринимал как личное оскорбление: “Пусть работает, пусть заболела, но не написать Ростику!”.

Неделю я проторчал у заводской проходной и наконец увидел ее. Она вышла с парнем в черном флотском кителе, весело кивнула мне, но тут же, прямо на моих глазах, как ни в чем не бывало, взяла матроса под руку, и они зашагали к остановке автобуса. Оторопев, я застыл; потом спохватился и устремился за ними.

Некоторое время я выслеживал их, и отчетливо слышал, как он назвал ее “чудо природы”, и ви­дел, как на ее лице появилась счастливая улыбка. Потом до меня донеслись ее слова:

— Заходите ко мне в цех...

Дальше все дорисовало мое воображение — я понял: у Веры появился новый поклонник. “А как же Ростик?!” — моему возмущению не было предела.

Вскоре я выведал у заводских подростков, что матрос — вов­се не матрос, а шофер, что матросом он никогда не был и вообще освобожден от военной службы из-за какой-то болезни — просто живет рядом с Верой и провожает ее, как те­лохранитель, “чтобы не напали хулиганы”. Я нем­ного ус­покоился, но все же решил выяснить, почему она не пишет Ростику.

Из-за Веры я сильно запустил занятия в школе, и, когда об этом узнал отец, мне порядком вле­тело. Слежку пришлось прекратить... Но к Елене Нико­ла­евне я продолжал наведываться раз в неделю. Весной она получила еще одно письмо; Ростик писал, что жив и здоров, что они каждый день “бомбят фашистов”, что у них “вовсю бушует прекрасная весна и девушки-техники, ко­то­рые готовят самолеты к полету, кладут в ка­бину бу­кетики цве­тов, чтобы мы знали, что нас ждут на земле”. “А Лиска все летает с нами — она приносит удачу”. В конце письма Ростик снова спрашивал, “по­чему Вера совсем не пи­шет?”.

В тот день, когда я перечитывал Елене Николаевне это письмо, она со­общила мне, что в наш поселок при­ехал цирк шапито. Наутро на окраине посел­ка я и в самом деле увидел крытый грузовик и прицеп-фургон, облепленный афишами. Фургон был с дверью, окнами и откидными ступенями — целый дом на колесах... Подойдя ближе, я услы­шал в фургоне рычание собаки и мяуканье кошки. Заглянул внутрь, а там за яркими кос­тюмами на табурете сидит усатый толстяк и... лает и мяукает. “Сумасшедший, что ли?” — подумалось.

— Похоже? — спросил мужчина, заметив меня.

Я кивнул...

— Ну тогда садись, слушай дальше, — и он засвистел со­ловьем, заквакал лягушкой.

— Здорово у вас получается, — я прищелкнул языком. — Только зачем?

— Приходи вечером, узнаешь... Тебя как зовут? Меня Игорь Петрович...

Вечером около грузовика появился огромный шатер и будка-касса, вокруг которой выстроилась очередь. Я заглянул в фургон — Игорь Петро­вич сидел на прежнем месте и что-то склеивал.

— Залезай! — махнул он. — Вот билет на самое луч­шее место. Отдашь контролерше, она тебя посадит. Только уговор — после представления поможешь раз­бирать лавки, договорились?

Я кивнул и, прижав билет к животу, дунул к шатру, потом взглянул на билет, а вместо него увидел клочок бу­маги, на котором было написано: “Маша! Пропусти этого мальчугана!”. Оторвавшись от “билета”, я вдруг увидел — к шатру подкатила полуторка, и из нее вылезли Вера с “матросом”. Они не заметили меня, хотя прошли совсем рядом, в двух шагах.

— Машина любит чистоту и смазку, а девушка — любовь и ласку, — проговорил “матрос”, обнимая Веру.

Неожиданная встреча и присказка “матроса” сильно задели меня... Я мыс­ленно сопоставил “матроса” с Ростиком, и на меня на­хлынула жгучая обида, какая-то горечь подступила к горлу.

В том городке, где мы жили до войны, не было цирка, так что я совершенно не представлял, какое зрелище меня ожидает; только войдя под полог шатра и увидев множество ярких ламп и красный плюш на круглой арене, догадался — меня ждет что-то захватывающее. Ор­кестр из четырех музыкантов грянул марш, и я тут же забыл о Вере с “матросом”, и о своих неурядицах в школе, и о родителях, которым даже не сказал, куда направился. Я ждал волшебства, и не обманулся...

Теперь, вспоминая то представление, я понимаю, что выступали довольно пос­редственные провинциальные артисты, но они были пер­выми циркачами, которых я видел, и поэтому навсегда остались в памяти. И еще — до сих пор передо мной стоят усталые лица зрителей — заводских рабочих, для них то представление было отдушиной в тягостной, пол­ной изнурительного труда и лишений, жизни.

Больше всех запомнился клоун; он вышел на арену с резиновыми надувными зверями и, щелкая хлыстом, стал изображать укротителя: то стравит медведя с тигром, то сунет голову в пасть льва; и звери, словно живые, раскачивались и рычали. Иллюзия подлин­ности была полной, зрители покатывались от смеха, а я так просто давился хохотом… Когда погасли лампы и зрители начали расходиться, я уви­дел на манеже Игоря Петровича, и до меня дошло, кто за зверей подавал голоса.

— Ну как, понравилось? — спросил он, подходя.

Я ничего не смог ответить, только радостно закивал...

Мы принялись убирать лавки, и вдруг на полутемную арену выбежал черный пес и начал танцевать на задних лапах. Я остановился, стал наблюдать за собакой. А она расходилась вовсю: то прыгнет через невидимую планку, то перевернется в воздухе. Проделав трюки, пес раскла­нялся и заковылял к выходу, но наткнулся на барьер. Я засмеялся.

— Наш Чавка, — услышал я за спиной голос Игоря Петровича. — Он слепой... Два года назад после представления у нас загорелся ша­тер. Стали его тушить, а он рухнул и накрыл одного гимнаста. Думали, сгорел, вдруг видим — Чавка его из ог­ня волочит. Оба дымятся. Сбили с них пламя, облили во­дой... Гимнаст выздоровел, а Чавка остался слепым...

Направляясь к дому, в одном из окраинных проулков я внезапно снова увидел полуторку “матроса”. Машина стояла в тени под деревьями, но я заметил огонек папиросы в кабине, подкрался поближе и ясно разглядел рядом с “матросом” Веру.

...Летом мы подрабатывали на кирпичном заводе — под­возили к печи вагонетки с сырыми кирпичами. Несо­вер­шеннолетним разрешалось работать только по три часа, поэтому во второй половине дня мы отправлялись в парк, где проходили военную подготовку призывники в армию — мы смотрели, как они разбирают и собирают ружья, кидают учебные гранаты и, конечно, мы ужасно жалели, что не можем вместе с ними отправиться на фронт.

Как-то в воскресенье, направляясь в парк, я заметил на скамье парочку. Молодые люди сидели в тени кустов и пили фруктовую воду.

— ...Прохладная и вкусная, как раз то, что я люблю, — услышал я и сразу узнал голос Веры.

Сделав дугу, я приблизился к скамье со стороны кустов... Вера сидела с “матросом”. Он что-то говорил вполголоса, а она, облокотившись на спинку скамьи и положив голову на руки, внимательно его слушала и то и дело вздыхала:

— Как интересно!

Мои прежние подозрения мгновенно подтвердились... “Вот сейчас, когда она здесь строит глазки этому “матросу”, Ростик летит на своем бомбардировщике и бьет по врагу”, — подумал я, и ненависть к Вере охватила меня. Я следил за ними около часа. В какой-то момент “матрос” обнял Веру, и она с го­тов­ностью упала в его объятия. Я чуть не потерял равновесие и схватился за ветку; “матрос” обернулся.

— А-а, это ты, свисток! Ну как она, жисть-жестянка?.. Пойдем, Верунь!

Она даже не взглянула на меня, да и как могла взгля­нуть — ее глаза были закрыты, точно она в обмороке; покорно встала и взяла его под руку. Они проследовали к выходу из парка...

Я шел за ними до самого ее дома и, пока они проща­лись, стоял за деревьями и бросал в ее сторону гневные, презрительные взгляды... Когда “матрос” ушел, а она направилась к крыльцу, я вышел из укрытия и преградил ей доро­гу. Видимо, у меня был угрожающий вид — ее лицо вспыхнуло.

— Предательница! — задыхаясь, проговорил я.

— Почему? Чем я тебя обидела? — удивленно спросила она, то ли не догадываясь, что я все знаю, то ли притво­ряясь, то ли просто еще витая в романтических облаках.

— Прокатись на машинке со своим липовым матросиком! — выпалил я и пошел в сторону. Где ей было знать, что их отношения с Ростиком давно были и частью моей жизни.

Как-то осенью, возвращаясь из школы, я увидел на окраине поселка мужчину в летной форме. Незнакомец шел, прихрамывая, опираясь на палку, рассматривал номера домов, что-то выспрашивая у встречных прохожих.

Я подбежал к нему, он улыбнулся и отдал мне честь — точно так же, как и Ростик когда-то...

— Вот, ты, наверное, все здесь знаешь... Где здесь прожи­вает Елена Николаевна?

— Знаю, пойдемте. А вы... вы от Ростика?

— Угу, — нахмурившись, буркнул летчик.

Он смолк, а я насторожился, меня охватило какое-то недоброе предчувствие, и я поспешил его отогнать:

— Вы с ним вместе летаете?

— Отлетали, брат, — тихо проговорил летчик. — Я вот с протезом… А Ростик… Ростика уже нет. Погиб он. Вот не знаю, как это выложить его мамаше и невесте...

 


 

ТИТУЛ

Вверх

 

© сайт "МП".

Rambler's Top100 Rambler's Top100