Сайт "МОСКОВСКИЕ ПИСАТЕЛИ - THE MOSCOW WRITERS". Http://www.moscowwriters.ru

Виктор Верстаков

Из Шуйской тетради

* * *
Вдали от исторических событий
живу, рыбачу, песенки пою,
с годами поневоле знаменитей
в провинциальном становясь краю.

Серьезным литератором считают
меня друзья, соседи и родня,
хотя стихов, конечно, не читают
ни по ночам, ни среди бела дня.

Прощают мне отсутствие машины,
моторной лодки, дорогих снастей
и предпочтенье самогона винам
всех выдержек, процентов и мастей.

Прощают непутевые любови:
мол, ты поэт, тебе оно видней.
(Но все-таки прервут на полуслове,
когда скажу хорошее о ней).

Так в чем исток моей безвинной славы?
Не в том ли, что, родной в родном краю,
юродивый поэт больной державы
живу, рыбачу, песенки пою?

8 апреля 1995.

* * *

Под колокольней Воскресенского собора
еще туман и птичьи голоса.
Пожалуй, ты появишься нескоро:
до утренней молитвы - полчаса.

Священник прибыл на автомобиле,
звонарь и дьякон подошли пешком.
Я вспоминаю, как они любили
девчонок, с кем я тоже был знаком.

А впрочем, богохульствовать не буду,
о молодости нашей промолчу.
Я жду тебя. Ведь ты земное чудо.
Другое чудо мне не по плечу.

Луч полыхнул в надвратную икону,
порозовев, рассеялся туман,
светила куполов средь небосклона
сверкают как оптический обман.

И ты идешь по улице Белова,
прекрасна, высока и молода,
и входишь в церковь, не сказав ни слова,
румяная от счастья и стыда.

5 февраля 1997.

* * *

Из Введенья иду с рыбалки,
попуток нету как назло.
И вдруг автобус - шаткий, валкий -
догнал в дороге. Повезло.

Механизаторов из Шуи
обратно в Шую он везет.
В двери автобусной спешу я,
чтоб не задерживать народ.

С опущенным смущенным взглядом
между сидений прохожу.
И вот, рюкзак пристроив рядом,
на окружающих гляжу.

Мне люди нравятся такие -
в спецовках, старых пиджаках,
и сельские, и городские,
с мозольной кожей на руках.

Любуюсь крепкими плечами,
сутуловатыми слегка,
заслушиваюсь их речами,
конечно, не без матерка.

Они почти не обращают
внимания на мой рюкзак,
как бы заранее прощают,
что я приезжий, что рыбак.

Спросили, впрочем, об улове,
я демонстрирую улов,
который явно им не внове
и не заслуживает слов.

Сходя на площади Базарной,
шоферу денежку плачу,
и улыбаюсь благодарно,
и в жизни собственной бездарной
копаться что-то не хочу.

14 апреля 1997.

* * *

Тропинка, запруда, аллея
старинных сомкнувшихся лип.
Слов несправедливей и злее
нигде мы сказать не смогли б.

Красивее места не сыщешь,
проезди хоть тысячу лет.
За дальнею рощей - Гумнищи,
там Бальмонт родился, поэт.

И в здешней соседской усадьбе
бывал он, конечно, не раз.
Мне лучше о нем рассказать бы,
хороший бы вышел рассказ.

Поэты - явленье народа,
не плоти его, а души,
поэтому боль и невзгоды
для них иногда хороши.

Своею счастливой судьбою
им переполняться грешно...
Мне даже для ссоры с тобою
вернуться сюда не дано.

20 апреля 1994.

* * *
После Пасхи

Май. Засыпанный снегом балкон.
Непогода. Безвременье. Скука.
С колокольни доносится звон,
в нем пасхальная радость и мука.

Неужели и я постарел,
ни безумства не будет, ни счастья?
Неужели весь мир отсырел,
как забор перед воинской частью?

Снежный ветер в березах свистит.
Не припомню печальнее мая.
- Бог поймет, - говорю, - Бог простит.-
Но поймет и простит ли? Не знаю.

14 мая 2000.

* * *
Монастырь

Монастырь под куполами
за излучиной реки.
Догорающее пламя
и тепло твоей щеки.

Между сосен, как в палатке,
засиделись у костра.
Все спокойно, все в порядке,
все не хуже, чем вчера.

Мы как будто бы в походе,
если издали глядеть.
Нам открыто, при народе
не положено сидеть.

Этих маленьких трагедий
на Земле не перечесть.
Хорошо, где нет соседей,
хорошо, где сосны есть.

Обещаю, что не буду
говорить с тобой всерьез.
Обещаю, что забуду
неотвеченный вопрос.

Понимаю - не понятно.
Объясняться не хочу.
Может, нам пора обратно?
Предлагаю, не ворчу.

Для чего живу на свете?
Я не знаю, я живу.
Понимаешь, это дети.
Не в романе. Наяву.

Слушай, ссоримся мы что ли?
Мы же ссорились вчера.
Счастья нет. Покой и воля.
Это Пушкин. Мне пора.

Все равно погасло пламя,
Да и сыро над рекой...
...В тот, который с куполами?
Он не женский. Он мужской.

8 ноября 1993.

* * *
Рынок

Сырые каменные стены,
дверь без пружины, сквозняки,
прилавки длинные, и цены,
написанные от руки.

Бананы, киви, апельсины -
товары неродной земли,
азербайджанцы и грузины,
в карман сующие рубли.

И женщина в одежде странной -
две теплых кофты и халат, -
та, кто любимой и желанной
была мне тридцать лет назад.

Она смеется или плачет, -
я сам еще не разберу.
Глаза простуженные прячет
на рыночном сквозном ветру.

- Не для себя живу - для дочки,
она кончает институт;
быть может, до торговой точки
хотя б ее не доведут...

14 мая 2000.

* * *

Девчонка из шуйского бара

Я живу или вижу кошмары?
Но в ночи и средь белого дня
та девчонка из шуйского бара
охраняет, как ангел, меня.

Да, по возрасту я ей не пара,
между нами любви ни на грош.
И с девчонкой из шуйского бара
я судьбою и только похож.

Продаемся почти что задаром
я стихами и телом она.
Но с девчонкой из шуйского бара
верим в лучшие мы времена.

Денег нет, но осталась гитара,
счастья нет, но осталась душа.
Ах, девчонка из шуйского бара
удивительно как хороша.

Ей панели, а мне тротуары, -
в этом разницы нет никакой.
И к девчонке из шуйского бара
я склоняюсь небритой щекой.

Между нами к чему тары-бары?
Помолчим или выпьем вина.
Не нужна мне сегодня гитара,
ей сегодня любовь не нужна.

А в России раздоры и свары,
голодуха, разруха, разлад.
И девчонке из шуйского бара
я последний товарищ и брат.

Мы ведь с ней не менялы с базара,
нам стыдиться не надо с утра.
И девчонка из шуйского бара
мне родней, чем родная сестра.

Я живу или вижу кошмары?
Но в ночи и средь белого дня
та девчонка из шуйского бара
осеняет крылами меня.

20 мая 1999.

* * *

Оставь заботы вечные,
покуда наяву
бесчестит враг Отечество,
и Шую, и Москву.

Заставы богатырские
пусты в родной земле.
Палаты монастырские
развращены в Кремле.

От горького изменчества
не сберегли, увы,
ни веры, ни Отечества,
ни Шуи, ни Москвы.

Плывет над силой вражеской
бензиновая хмарь.
Ни звезды не покажутся,
ни купол, ни алтарь.

Больна душа не лечится
ни в рабстве, ни в хлеву.
...За веру, за Отечество,
за Шую, за Москву!

Февраль 1993.

* * *

Пришел на могилу отца
над медленной русской рекою.
Дешевого выпил винца.
К плите прислонился щекою.

Услышал: "Ты жив ли, сынок?"
Подумал: почудилось, ветер.
И только в назначенный срок -
в бою, перед смертью - ответил.

6 марта 1996, 29 февраля 2000

* * *
Пыль

На улице Вихрева дом угловой,
и старый балкон над моей головой,
и утренним солнышком освещена
стоит на балконе чужая жена.

Послушайте, это не песня, а быль.
Проедет машина - поднимется пыль,
и женщина снова, как в памятный год,
из жизни моей и с балкона уйдет.

Конечно, я сам был во всем виноват,
конечно, нельзя возвратиться назад.
Но как мы посмели, но как мы смогли
расстаться с любовью в случайной пыли?

Пора здесь дорогу перегородить,
и мне бы пора перестать приходить
на улицу Вихрева к дому тому,
где я ни себя, ни ее не пойму.

4 мая 2000.

* * *

Любимые дети Державы,
мы жили от бед вдалеке,
считая великим по праву
свой город на Тезе-реке.

Фабричные окна сияли,
гулял и работал народ,
мячи громыхали в спортзале,
в Клещевку ходил теплоход,

ансамбли играли в горпарке,
и в "Павловском", и у "Креста",
в театре мы по контрмарке
порой добывали места.

Нет, мы не считали столицу
далекой, чужой стороной:
в Москву уезжали учиться,
спеша возвратиться домой.

Зачем это все вспоминаю
и душу свою бережу?..
- Прости нас, Держава родная,
прости меня, Шуя, - твержу.

15 мая 2000.

* * *


Назад

Rambler's Top100 Rambler's Top100