Сайт "МОСКОВСКИЕ ПИСАТЕЛИ - THE MOSCOW WRITERS". Http://www.moscowwriters.ru

Владимир Войнович

ЖИЗНЬ И НЕОБЫЧАЙНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ СОЛДАТА ИВАНА ЧОНКИНА

Часть первая
Главы 1- 6
... Главы 7 - 12 ... Главы 13 - 18
Часть вторая
Главы 19 - 30 ...Главы 31 - 40... Главы 41 - 47

- 41 -

Штаб полка расположился в одном из пустых амбаров за огородами. Амбар этот былоразделен на две части. В первой части находились караульные, дежурный по штабу, писарь и еще несколько личностей из тех, которые предпочитают всегда отираться возле начальства. В углу на подстилке из соломы сидел телефонист и вполголоса бормотал в трубку:

- Ласточка, ласточка, мать твою так, я - орленок, какого хрена не отвечаешь?

В другой половине, отделенной бревенчатой перегородкой и освещенной стоявшим на ящичке керосиновым фонарем, находились командир полка полковник Лапшин и его адъютант младший лейтенант Букашев.

Полковник собирался на оперативное совещание к командиру дивизии, когда разведчики Серых и Филюков принесли на своих плечах и свалили в углу на подстилку из прелой соломы что-то длинное, грязное, похожее на бревно.

- Что это? - полюбопытствовал полковник.

- Языка взяли, товарищ полковник, - вытянулся младший сержант Серых. Правая щека его была залеплена глиной.

Полковник подошел ближе к тому, что лежало на соломе, поморщился.

- Это, пожалуй не язык, - сказал он, подумав. - Это труп.

- Это все Филюков, товарищ полковник, - сказал Серых, с той развязанностью, которую позволяют себе только разведчики. - Я ему говорю: "Бери осторожней", - а он со всего маху прикладом - бац!

- Что же это ты, Филюков? - перевел полковник взгляд на другого разведчика.

- Спужался, товарищ полковник, - искренне сказал Филюков. И стал рассказывать, тоже с некоторой развязанностью. Но развязанность у него была другого рода, чем у Серых. Это была развязанность еще не пуганного деревенского человека, которому кажется, что в армии все такие, как он, и полковник - это что-то вроде колхозного бригадира. - Оно ведь как получилось, товарищ полковник. Подползли мы с младшим сержантом к какому-то забору. Такой это невысокий забор из жердев, из березовых. Залегли. Час лежим, два лежим. Никого нет, темно, дождь идет. - Филюков грязными руками схватил себя за голову и покачал ею, изображая ужас. - хоча и в плащ-палатках, сверху оно текет - ничего, а снизу уже все брюхо мокрое. Во, поглядите. - Он развернул плащ-палатку и показал живот, который был действительно мокрый и грязный.

- Зачем ты мне все это рассказываешь? - удивился полковник.

- А вы погодите. Дайте докурить. - Не дожидаясь, он почти вырвал окурок из рук полковника. Жадно потянул несколько раз, бросил под ноги и раздавил каблуком. - Значит, мы лежим, я говорю младшему сержанту: "Давай уходить". А ен говорит: "Подождем". И тут слышим, открывается дверь. И кто-то там за забором ходит, чавкает по грязюке. И женский голос чегой-то спрашивает, а мужеский отвечает: "Карасину, мол, нету". А потом ен ушел, и обратно никого нету. Я думаю: "Ну, ушел". И только я так подумал, тут ен как вылезе т... - Филюков присел и, округлив глаза, придал своему лицу выражение крайнего ужаса... - и прямо на нас. И тады я хватаю винтовку и... - Филюков распрямился, сорвал с плеча винтовку и замахнулся на полковника.

Полковник отскочил.

- Ты что, ты что? - сказал он, подозрительно следя за Филюковым.

- Так я ж показываю, - надевая винтовку на плечо, сказал Филюков. - Да вы не сомневайтесь, голову даю наотрез - ен живой. Я, товарищ полковник, сам с Волги. У нас немцев было вагон и маленькая тележка. И вот за других не скажу, а за немцев скажу. Очень живучий народ. Другого человека так ударишь - убьешь. Кошку убьешь. А немец живой останется. А почему так? - Филюков не ответил, только развел в стороны руки и втянул голову в плечи, изображая крайнюю степень недоумения перед такой загадкой природы.

- Но этого ты все-таки убил, - строго сказал полковник.

- Да вы что, - сказал Филюков с полным неверием в свои силы. - Я вам говорю ен живой. Ен дышит. - Он подошел к распростертому телу и стал слегка нажимать ногой на живот. Грудь лежавшего стала, и правда, слегка вздыматься, но от того, что лежавший дышал, или от того, что его накачивал Филюков, понять было трудно.

- Дышит на ладан, - возразил полковник. - Оставь его, Филюков. - Можете оба идти.

Разведчики ушли.

Полковник стоял, разглядывая пленного.

- Это ж надо было его так вывозить в грязи, что не разберешь ни формы, ни знаков различия, - побормотал он как бы про себя. И поднял голову: - Младший лейтенант!

- Я! - отозвался Букашев.

- Вы в школе какой язык изучали?

- Немецкий, товарищ полковник.

- Если пленный очнется, сможете допросить?

Букашев заколебался. Вообще-то он немецкий, конечно, учил, но как? С этого предмета чаще всего срывался в кино. Конечно, кое-что помнил. "Анна унд Марта Баден" и "Хойте ист дас вассер варм". Еще несколько слов отдельно.

- Постараюсь, товарищ полковник.

- Постарайтесь. Все равно переводчика нет.

Полковник натянул на фуражку капюшон плащ-палатки и вышел.

Хотя ликвидация банды Чонкина была поручена одному полку, общее руководство всей операцией ввиду ее важности взял на себя лично командир дивизии генерал Дрынов.

Этот генерал за короткий срок сделал головокружительную карьеру, потому что четыре года назад он носил еще одну шпалу и командовал ротой. Но однажды ему крупно повезло. Командир батальона в доверительной беседе сказал ему, что про Троцкого можно говорить все, что угодно, но во время гражданской войны главкомомгбыл все-таки он. Может, памятливого командира и без высказывания замели бы своим чередом, но тогда трудно сказать, как это отразилось бы на судьбе будущего генерала. Здесь же все совпало наилучшим образом, Дрынов доложил Кому Надо и занял место комбата. С тех пор дела его шли как по маслу. Два года спустя уже с тремя шпалами попал он на войну с белофиннами.

Здесь со всей яростью проявились его командирские способности. Дрынов отличался тем, что свободно и быстро ориентировался в любой, самой сложной ситуации, правда, из всех возможных решений выбирая самое глупое. Это не помешало ему выйти сухим из воды, и по окончании финской кампании он уже с четырьмя шпалами в петлицах явился в Москву, где сам дедушка Калинин в Георгиевском зале Кремля тряс его твердую руку двумя своими и сказал несколько слов, вручая орден Красного Знамени. Генерала же получил он совсем недавно за выдающееся достижение в области военной науки, а именно: на учениях приказал обстреливать личный состав своей части настоящими осколочными снарядами, максимально приближая обстановку к боевой. Дрынов утверждал, что при таком обучении погибают только плохие бойцы, которые не умеют окапываться. А в человеке, который не умеет окапываться, Дрынов вообще не видел никакого проку. Сам он любил окапываться.

Пока полк занимал исходные позиции, бойцы отдельного саперного батальона раскатали на бревна чью-то баню и возвели блиндаж в три наката. В этот блиндаж и явился полковник Лапшин. Предъявив часовому у входа пропуск, полковник спустился по четырем деревянным ступеням и рванул на себя сырую дверь. В блиндаже было сильно накурено и дым клубился, как во время пожара. Посреди блиндажа стояло цинковое корыто, вероятно, из той самой бани, которую разобрали, и в него падали с потолка тяжелые грязные капли.

Несколько человек в плащ-палатках сгрудились вокруг сколоченного из неструганых досок стола, и над всеми головами колыхалась дрыновская папаха.

- Разрешите присутствовать, товарищ генерал, - спокойно, с той вольностью, которую себе позволяют только близкие по чину, полковник небрежно кинул руку к козырьку.

- А, это ты Лапшин, - сквозь волны дыма разглядел генерал. - Присутствуй, присутствуй. А то подчиненные собрались, а командира все нет.

Подойдя ближе, Лапшин, кроме хозяина блиндажа, увидел всех своих трех комбатов, начальника СМЕРШа, маленького, невзрачного человека. Склонившись над столом, они обсуждали боевую задачу и изучали схему, пояснения к которой негромким голосом давал незнакомый Лапшину человек в брезентовом плаще с откинутым капюшоном и хромовых сапогах, до самых колен перемазанных глиной. По одежде своей он мало отличался от собравшихся командиров, только мятая кепка на голове выдавала в нем штатского.

- Познакомься, - кивком указал на штатского генерал. - Секретарь здешнего райкома.

- Ревкин, - сказал секретарь, подавая Лапшину холодную руку.

- Лапшин, - отозвался полковник.

- Ну что, Лапшин, - сказал генерал, - какие новости?

- Сержант Серых и рядовой Филюков только что вернулись из разведки, - вяло доложил полковник.

- Ну и что?

- Принесли языка.

- И что он говорит? - оживился генерал.

- Он ничего не говорит, товарищ генерал.

- Как не говорит? - возмутился генерал. - Заставить!

- Трудно заставить, товарищ генерал, - улыбнулся Лапшин. - Он без сознания. Разведчики при взятии слишком сильно ударили его прикладом.

 

- 42 -

 

- Вот тебе на! - ударил кулаком по столу генерал. Он начинал сердиться. - В то время, как нам вот так нужны разведданные, они ценного языка глушат прикладом. Кто ходил в разведку?

- Серых и Филюков, товарищ генерал.

- Серых расстрелять!

- Но ударил Филюков, товарищ генерал.

- Расстрелять Филюкова.

- Товарищ генерал, - попытался заступиться за своего разведчика полковник. - У Филюкова двое детей.

Генерал выпрямился. Глаза его гневно сверкнули.

- А я, товарищ полковник, по-моему, приказываю расстрелять Филюкова, а не его детей.

Начальник СМЕРШа улыбнулся. Он ценил добрый юмор. Полковник в этом юморе тоже слегка разбирался. Он приложил руку к козырьку и послушно сказал:

- Есть, товарищ генерал, расстрелять Филюкова.

- Ну вот, наконец-то договорились, - опять-таки с юмором, довольно сказал генерал. Юмор его исходил из того, что полковник сразу должен был ответить "есть!" по-военному, а не торговаться с генералом, как базарная баба. - Подвигайся ближе к столу, - сказал он уже спокойно.

Командиры раздвинулись, освобождая место полковнику.

На большом ватманском листе, лежавшем поверх двухверстки, был карандашом изображен примерный план деревни Красное и прилегающей местности. Дома изображались квадратиками. Два квадрата посредине были отмечены крестиками.

- Вот смотри. Он говорит, - генерал показал на Ревкина, - что здесь,- ткнул карандашом в один из крестиков, - и здесь, - ткнул в другой, - находятся правление колхоза и школа. Думается, что именно в этих помещениях, как самых просторных, и располагаются основные силы противника. Значит, первый батальон отсюда наноситЗудар сюда. - Генерал начертил широкую изогнутую стрелу, которая острием своим уткнулась в квадратик, изображавший колхозную контору. - Второй батальон бьет отсюда.- Вторая стрела протянулась к школе. - И третий батальон...

"Ладно, - глядя на стрелы, думал полковник Лапшин, - с Филюковым авось обойдется. Главное - вовремя сказать "есть!", а там можно не выполнять".

Очнувшись, капитан Миляга долго не мог открыть глаза. Голова раскалывалась от боли, капитан пытался и не мог вспомнить, где это и с кем он так сильно надрался. Он помотал головой, открыл глаза, но тут же закрыл их снова, увидев нечто такое, чего увидеть вовсе не ожидал. Увидел он, что находится в каком-то не то сарае, не то амбаре. В дальнем углу на снарядном ящике сидел белобрысый, лет двенадцати, парнишка в плащ-палатке и что-то писал, положив на колено планшет и бумагу. В другом углу возле полуоткрытых дверей спиной к капитану сидел еще один человек с винтовкой. Капитан стал поглядывать туда и сюда, не понимая, в чем дело. Потом откуда-то из глубины мозга стало выплывать сознание, что он будто куда-то ехал и не доехал. Какой-то красноармеец с какой-то женщиной... Ах да, Чонкин. Теперь капитан вспомнил все, кроме самых последних минут. Вспомнил, как он попросился в уборную, как перерезал веревки и привязал вместо себя кабана. Потом он полз по огороду, шел дождь, была грязь. Была грязь... Капитан ощупал себя. Действительно, гимнастерка и брюки, все было в грязи, которая, правда, стала уже подсыхать. Но что же было потом? И как он сюда попал? И кто эти люди? Капитан стал рассматривать белобрысого паренька. Видимо, военный. Судя по обстановке, какая-то полевая часть. Но откуда может быть полевая, если до фронта далеко, а он еще недавно только полз по огороду, даже грязь не успела подсохнуть? На самолете, что ли, его сюда доставили? Капитан стал из-под полуприкрытых век наблюдать за белобрысым. Белобрысый оторвался от бумаги, глянул на капитана. Взгляды их встретились. Белобрысый усмехнулся.

- Гутен морген, - произнес он неожиданно.

Капитан снова опустил веки и стал неспешно соображать. Что сказал этот белобрысый? Какие-то странные нерусские слова. Гутен морген. Кажется, это по-немецки. Из тумана выплыло воспоминание. Восемнадцатый год, украинская мазанка, и какой-то рыжий немец в очках, который стоит на постое у них в этой мазанке, по утрам, выходя из смежной комнаты в нижней рубахе, говорит матери:

- Гутен морген, фрау Миллег, - произнося фамилию на немецкий манер. Рыжий был немец, значит, он говорил по-немецки. Этот тоже говорит по-немецки. Раз он говорит по-немецки, значит, он немец. (За время службы в органах капитан Миляга научился логически мыслить.) Значит, он, капитан Миляга, каким-то образом попал в плен к немцам. Хотелось бы, чтоб это было не так, но правде надо смотреть в глаза. (Глаза его были в это время закрыты.) Из печати капитан Миляга знал, что работников Учреждения и коммунистов немцы не щадят. В данном случае Миляга был и то и другое. И партбилет, как назло, в кармане. Правда, членские взносы не плачены с апреля, но кто станет разбираться в тонкостях?

Капитан снова открыл глаза и улыбнулся белобрысому, как приятному собеседнику.

- Гутен морген, херр, - вспомнил он еще одно слово, хотя и не был убежден, что оно вполне прилично.

Тем временем младший лейтенант Букашев, тоже мучительно припоминая немецкие слова, сложил из них простейшую фразу:

- Коммен зи херр.

"Наверное, он хочет, чтобы я к нему подошел", - сообразил капитан, отметив про себя, что слово "херр" должно быть вполне употребительным, раз белобрысый его произносит.

Капитан встал, превозмог головокружение и продвинулся к столу, приветливо улыбаясь белобрысому. Тот на улыбку не ответил и хмуро предложил:

- Зитцен зи.

Капитан понял, что его приглашают садиться, но, оглядевшись вокруг себя и не увидев ничего похожего на стул или табуретку, вежливо поблагодарил кивком головы и приложил ладони к тому месту, где у нормального человека подразумевается сердце. Следующий вопрос "Намен?" не был капитану понятен, однако он прикинул в уме, какой первый вопрос могут задать на допросе, понял, что вопрос этот может быть о фамилии допрашиваемого, и задумался. Скрыть свою принадлежность к органам или к партии невозможно, о первом говорит форма, второе выяснится при первом поверхностном обыске. И он вспомнил свою фразу, с которой начинал все допросы: "Чистосердечное признание может облегчить вашу участь". Из практики он знал, что чистосердечное признание ничьей участи еще не облегчило, но других надежд не было, а это была хоть какая. Была еще слабая надежда на то, что немцы народ культурный, может, у них все не так.

- Намен? - нетерпеливо повторил младший лейтенант, не будучи уверен, что правильно произносит слово. - Ду намен? Зи намен?

Надо отвечать, чтобы не рассердить белобрысого.

- Их бин капитан Миляга, - заторопился он. - Миллег, Миллег. Ферштейн? - Все же несколько немецких слов он знал.

"Капитан Миллег", - записал лейтенант в протоколе допроса первые сведения. поднял глаза на пленника, не зная, как спросить о роде войск, в котором тот служит.

Но тот предупредил его и спешил давать показания:

- Их бин ист арбайтен... арбайтен, ферштейн?.. - Капитан изобразил руками не тоиработу, не то копание огорода, не то пиление напильником. - Их бин ист арбайтен... - Он задумался, как обозначить свое Учреждение, и вдруг нашел неожиданный эквивалент: - Их бин арбайтен ин руссиш гестапо.

- Гестапо? - нахмурился белобрысый, поняв слова допрашиваемого по-своему. - коммунистен стрелирт, паф-паф?

- Я, я, - охотно подтвердил капитан. - Унд коммунистен, унд беспартийнен всех расстрелирт, паф-паф, - изображая пистолетную стрельбу, капитан размахивал правой рукой. Затем он хотел сообщить допрашивающему, что у него большой опыт борьбы с коммунистами и он, капитан Миляга, мог бы принести известную пользу немецкому Учреждению, но не знал, как выразить столь сложную мысль.

Младший лейтенант тем временем записывал в протоколе допроса: "Капитан Миллег во время службы в гестапо расстреливал коммунистов и беспартийных..."

Он чувствовал, как ненависть к этому гестаповцу растет в его груди. "Сейчас я его пристрелю", - думал Букашев. Рука уже потянулась к кобуре, но тут же младший лейтенант вспомнил, что надо вести допрос, надо держать себя в руках. Он сдержался и задал следующий вопрос:

- Во ист ваш фербанд дислоцирт?

Капитан смотрел на белобрысого, улыбался, силясь понять, но ничего не понимал. Он понял только, что речь идет о какой-то, видимо банде.

- Вас? - спросил он.

Младший лейтенант повторил вопрос. Он не был уверен, что правильно строит фразу, и начинал терять терпение.

Капитан снова не понял, но, видя, что белобрысый сердится, решил заявить о своей лояльности.

- Ес лебе геноссе Гитлер! - вставил он новое слово в знакомое сочетание. – Хайль Гитлер! Сталин капут!

Младший лейтенант вздохнул. Этот фашист - явный фанатик. Однако нельзя отказать ему в храбрости. Идя на верную смерть, он славит своего вождя. Букашев хотел бы, попав в плен, держаться так же. Сколько раз представлял он себе картину, как его будут пытать, загонять иголки под ногти, жечь огнем, вырезать на спине пятиконечную звезду, а он ничего не скажет, он только будет выкрикивать: "Да здравствует Сталин!" Но он не всегда был уверен, что найдет в себе для этого достаточно мужества, и мечтал погибнуть с тем же возгласом на поле боя.

Младший лейтенант не стал реагировать на бессмысленные выкрики немца и продолжал допрос. Он задавал вопросы на ломаном русско-немецком языке. К счастью, и пленный немножко кумекал по-русски. И кое-что из него удалось все-таки выжать.

Капитан сообразил, что, очевидно, фербандой белобрысый называет Учреждение, в котором состоял он, Миляга.

- Там, - сказал он, охотно показывая рукой неизвестно куда, - ист хауз, нах хауз ист Чонкин. Ферштейн?

- Ферштейн, - сказал младший лейтенант, не подавая виду, что именно Чонкин его особенно интересует.

 

- 43 -

 

Пленный, морщась от головной боли и напряжения, продолжал давать показания, с трудом подбирая чужие слова.

- Ист Чонкин унд айн, цвей, драй... семь... зибен руссиш гестапо... связанные штриппе, веревкен... Ферштейн? - Капитан попытался жестами изобразить связанных между собой людей. - Унд айн флюг, самолетен. - И он замахал руками, как крыльями.

- Ласточка, ласточка! - донеслось из соседнего помещения. - Что же ты, мать твою, не отвечаешь?

Капитан Миляга удивился. Он и не подозревал, что в немецком языке так много общего с русским. Или...

Но мысль свою он не додумал. Голова раскалывалась, и к горлу подступала легкая тошнота. Капитан сглотнул слюну и сказал белобрысому:

- Их бин болен. Ферштейн? Голова, майн копф бум-бум. – Он легка постукал себя кулаком по темени, а потом положил щеку на ладонь. - Их бин хочет бай-бай. - Не дожидаясь разрешения, он неуверенной походкой, шатаясь от слабости, прошел к своей подстилке, лег и вновь потерял сознание.

Тем временем совещание у командира дивизии продолжалось. Был только небольшой перерыв, когда командиры батальонов уходили, чтобы переместить свои подразделения на намеченные исходные позиции. Отдав указания окопаться на новых местах, командиры вернулись в блиндаж.

Теперь обсуждалась проблема оружия и боеприпасов. Выяснилось, что в полку имеется только одно сорокапятимиллиметровое орудие и к нему три снаряда, один пулемет системы "максим" без лент, два батальонных миномета без мин, по две винтовки с ограниченным запасом патронов на каждое отделение и по одной бутылке с горючей жидкостью на три человека.

- Все ясно, - сказал генерал. - Оружия и боеприпасов мало. Максимально использовать фактор внезапности. Патроны экономить.

Открылась дверь, в блиндаже появился какой-то красноармеец в промокшей шинели.

- Товарищ генерал, - закричал он, приложив руку к пилотке, - разрешите обратиться к товарищу полковнику?

- Разрешаю, - сказал генерал.

Боец повернулся к полковнику. От его шинели шел пар.

- Товарищ полковник, разрешите обратиться?

- Ну что там у тебя? - спросил полковник.

Боец вручил ему пакет и, попросив разрешения, вышел.

Полковник, разорвав пакет, прочел донесение и молча протянул генералу.

В донесении было написано:

Командиру полка полковнику Лапшину от младшего лейтенанта Букашева

ДОНЕСЕНИЕ

Настоящим сообщаю, что мною, младшим лейтенантом Букашевым, был допрошен военнослужащий германской армии, взятый в плен разведчиками Серых и Филюковым.

При допросе пленный показал, что он является офицером гестапо Миллегом. За время службы в гестапо отличался жестокостью и беспощадностью и лично участвовал в массовых расстрелах коммунистов и беспартийных советских граждан.

Одновременно с этим он показал, что штаб так называемого Чонкина находится в крайней избе, принадлежавшей до оккупации почтальону Беляшовой, и охраняется усиленным отрядом гестаповцев, связанных между собой самыми тесными узами. Рядом имеется посадочная площадка и один самолет, по-видимому, для связи с регулярными частями гитлеровской армии.

От более подробных показаний вышеозначенный Миллег уклонился. При допросе вел себя вызывающе, с фанатизмом. Неоднократно выкрикивал фашистские лозунги (в частности, "Хайль Гитлер!"), позволял возмутительные заявления относительно общественного и политического устройства нашей страны. Несколько кощунственных выпадов касались личности тов. И.В. Сталина.

Младший лейтенант Букашев.

- Ну что ж, - сказал генерал. - Сведения очень ценные. Младшего лейтенанта Букашева представить к награде. Исходные позиции изменить в соответствии с новыми данными. Чтобы не распыляться, сосредоточить все силы для атаки на штаб так называемого Чонкина. - Он придвинул к себе план, зачеркнул прямоугольники, изображавшие места дислокации батальонов, и передвинул их на другие места. Зачеркнул стрелы и провел новые. Теперь все три стрелы сходились на избе Нюры Беляшовой.

Допросив пленного, лейтенант Букашев составил донесение и с одним из свободных караульных отправил к командиру полка. Теперь можно было бы немного и вздремнуть, но спать не хотелось, и он решил написать письмо матери. Он положил перед собой раскрытый блокнот, придвинул коптилку и своим еще не установившимся школьным почерком начал быстро писать:

"Моя милая, славная, дорогая мамулька!

Когда ты получишь это письмо, твоего сына, возможно, уже не будет в живых. Сегодня на рассвете по сигналу зеленой ракеты я уйду в бой. Это будет первый бойрв моей жизни. Если он окажется и последним, я прошу тебя: не горюй. Пусть тебя утешает мысль, что сын твой, младший лейтенант Букашев, отдал свою молодую жизнь за Родину, за партию, за великого Сталина.

Верь мне, я буду счастлив погибнуть, если моя смерть хоть в какой-нибудь степени смоет пятно позора, которое положил на нас твой бывший муж и мой бывший отец..."

Написав слово "отец", Букашев задумался. И та ночь во всех подробностях всталавперед его глазами, как будто это было только вчера. Он тогда кончал восьмой класс.

Когда они пришли и стали колотить в дверь прикладами и все в квартире переполошились, отец спокойно сказал матери:

- Подожди, я открою, это за мной.

Потом эти слова стали для Леши самой тяжелой уликой против отца. "Это за мной", - сказал он. Значит, он знал, что за ним могут прийти, значит, знал, что виноват, потому что у невиновного такого ощущения быть не могло.

Их было четыре человека: один с пистолетом, двое с винтовками и четвертый очкарик с нижнего этажа, взятый в качестве понятого. Этот очкарик трясся от страха и, как выяснилось впоследствии, не напрасно, через некоторое время его тоже арестовали по делу отца.

Они вспороли все перины и подушки (пух потом летал три дня по всему двору), разломали мебель и переколотили посуду. Тот, который был с пистолетом, брал по очереди горшки с цветами, поднимал над головой и разбивал прямо посреди комнаты, наворотив кучу черепков и земли.

Потом они ушли и увели с собой отца.

Первое время Леша еще на что-то надеялся. Ему трудно было свыкнуться с мыслью, что его отец, герой гражданской войны, орденоносец, получивший от ВЦИК именное оружие (саблю с золотым эфесом), а потом директор одного из крупнейших металлургических заводов, оказался простым шпионом, сотрудничавшим с польской дефензивой. Но, к сожалению, вскоре все подтвердилось. Под давлением улик отец дал показания, что хотел вывести из строя одну из последних мартеновских печей. Не верить этому было нельзя. Отец сам подтвердил это в своих показаниях. Но одно только никак не укладывалось у Леши в голове - зачем отцу нужно было выводить из строя эту самую печь? Неужели он думал, что вместе с этой печью рухнет все Советское государство? Если он так долго и искусно скрывал свою сущность от партии, от народа, наконец, от своей семьи, значит, он не был так глуп. И у него для вредительства были гораздо большие возможности. Нет, Леша решительно не мог понять ничего, и именно это больше всего мучило. Букашев встал, прошелся по амбару. Было тихо. Пленный лежал на соломе с закрытыми глазами, и лицо его было бледно. Пахло сеном, и где-то трещал сверчок. Он сел на место, вздохнул и послюнил химический карандаш.

"...Мамочка дорогая, может быть, ты меня осудишь за то, что я, поступая в командирскую школу, скрыл правду об отце. Я знаю, я смалодушничал, но я не виделодругого выхода, я хотел защищать Родину вместе со своим народом и боялся, что мне этого не позволят..."

Младший лейтенант отложил карандаш, подумал. Надо было бы сделать какие-нибудь распоряжения на случай смерти, но он не знал, какие именно. Раньше люди писали завещания. Ему завещать было нечего. Но все же он написал: "Мамочка, если увидишь Лену Синельникову, передай ей, что я освобождаю ее от данного мне обещания (она знает), а костюм мой продай, не береги. Деньги, которые ты за него получишь, тебе пригодятся.

На этом письмо свое заканчиваю, до сигнала атаки осталось меньше часа. Прощай, моя дорогая мамуля! Твой, любящий тебя сын, Леша".

После этого он поставил число и время: 4 часа 07 минут.

Письмо это младший лейтенант Букашев сложил треугольником, надписал адрес и положил в левый карман к документам. Если останется жив, он письмо уничтожит, если погибнет, отправят и без него.

Время близилось к рассвету, надо было спешить. Младший лейтенант вырвал еще один лист из блокнота и написал заявление в партийную организацию своей части. Он не стал мотивировать свою просьбу. Он написал просто и скромно: "Если погибну, прошу считать коммунистом". И расписался. И поставил число. И, оставив заявление, чтобы просохло, вышел размяться наружу. Было еще темно, но вдали уже различались очертания каких-то предметов и где-то внизу, над речкой, белела полоса тумана. Часовой, стоявший на посту у входа в амбар, курил, прикрывая цигарку ладонью. Младший лейтенант хотел сделать ему замечание, но передумал.

"Какое моральное право имею я делать замечания этому человеку, который в два раза старше меня?" - подумал он и вернулся в амбар.

Вернувшись, посмотрел он на то место, где лежало заявление. Блокнот был, заявления не было. "Что за черт?" - подумал младший лейтенант и стал рыться в карманах. Служебное удостоверение нашел. Письмо матери нашел. Нашел, наконец, фотографию Лены Синельниковой. Заявления в партию не было.

Букашев подозрительно посмотрел на пленного, но тот по-прежнему спал в своем углу, правда, не такой бледный, как раньше. Вряд ли стал бы он красть заявление, которое ему ни к чему совершенно. Младший лейтенант взял фонарь и стал обшаривать ближайшее пространство. Он заглядывал во все углы, ползал на коленях, переворачивал ящики - заявления не было.

Поиски младшего лейтенанта были прерваны каким-то наружным шумом. Он поспешил на этот шум и увидел у входа в амбар командира дивизии, который тыкал часового пистолетом в живот и произносил речь, состоявшую сплошь из мата. Позади генерала в предрассветной полутьме угадывались полковник Лапшин, начальник СМЕРШа и еще несколько темных фигур. Часовой, сжимая винтовку, таращил на генерала обезумевшие глаза. Младший лейтенант застыл по стойке "смирно". Его появление отвлекло генерала от часового, и он закричал:

- А ты кто такой?

- Младший лейтенант Букашев, - отрапортовал он испуганно.

- Мой адъютант, - пояснил Лапшин.

- Что ж ты, младшой, так твою мать, не смотришь, что у тебя этот раздолбай курит на посту, туда его в душу?

- Виноват, товарищ генерал армии! - наконец опомнился часовой, сразу повысив Дрынова на три чина.

 

- 44 -

 

Это было грубой лестью, но и Дрынов был тоже грубый. Он слегка смягчился и проворчал:

- Виноват, так твою мать. Кровью своей искупать будешь вину. Тут вот секретарь райкома товарищ Ревкин приехал, - показал он на кого-то, стоявшего за начальником СМЕРШа, - посмотрит он и скажет: "Ну и порядки у этих военных". Один такой вахлак сможет устроить демаскировку и погубить целую дивизию. Ну как, младшой, все спокойно?

- Спокойно, товарищ генерал!

- Ну, хорошо, пройдем внутрь.

Капитан Миляга проснулся от какого-то шума, значение которого было ему непонятно. Приподнялся на локте. В амбаре никого не было. Тот, белобрысый, который сидел за столом, куда-то смылся. Может, и ему, Миляге, можно смыться? Он огляделся. Увидел под потолком маленькое окошечко. Там, в хлеву Нюры Беляшевой, тоже было окошечко под потолком. Если составить все эти ящики один на другой...

В амбар вошли пятеро. Первый, большой и грузный, с кирпичным лицом, за ним, чуть приотстав, худощавый, потом еще один, в высоких сапогах, за ним маленький, невзрачного вида, как показалось капитану, очень симпатичный, и последним шел белобрысый. Тот, что был в высоких сапогах, сразу заинтересовал капитана. Уж больно лицо его было знакомо. Конечно же, секретарь Ревкин. Наверное, эти немцы не знают, кто он такой, иначе они бы не так с ним обращались. И тут капитан понял, где путь к спасению. Сейчас он окажет немцам большую услугу, после которой они, может быть, и не станут его расстреливать. Он вскочил и направился прямо к Ревкину. Ревкин в недоумении остановился. Белобрысый схватился за кобуру.

- Афанасий Петрович? - наконец неуверенно проговорил Ревкин. - Товарищ Миляга?

- Волк тебе товарищ, - улыбнулся Миляга и повернулся к высокому, который, как он понял, был здесь самым главным. - Прошу битте, учесть мой показаний, этот швайн ист секретарь райкома Ревкин, районен фюрер. Ферштейн?

- Афанасий Петрович, - еще пуще удивился Ревкин, - что с тобой, милый, опомнись?

- Вот они тебе сейчас опомнятся. Они тебе сейчас дадут, - пообещал Миляга.

Ревкин растерянно посмотрел на генерала, тот развел руками и помотал головой.

- Что за так твою мать? - удивился он.

Услыхав опять знакомое словосочетание, Миляга растерялся. Он смотрел на военных, переводя взгляд с одного на другого, и ничего не мог понять. Да и в голове еще немного потрескивало. Но тут в помещение вошли несколько человек с автоматами. На их касках блестели от дождя крупные звезды. Догадка забрезжила в помутненном сознании капитана.

- Кто это? - на чистом русском языке спросил высокий.

- Пленный, товарищ генерал, - выступил вперед Букашев. - Капитан гестапо.

- Тот самый? - генерал вспомнил донесение.

- При чем здесь гестапо? - заспорил Ревкин и дал краткие разъяснения по поводу личности капитана.

- Но я же его допрашивал, - растерялся Букашев. - Он сказал, что расстреливал коммунистов и беспартийных.

- Ни хрена понять не могу, - запутался вконец Дрынов. - Может, он тогда скажет? Ты кто есть? - спросил он непосредственно у Миляги.

Миляга был растерян, ошеломлен, раздавлен. Кто-кто, а уж он-то совершенно ничего не мог понять. Кто эти люди? И кто он сам?

- Их бин...

- Ну вот, видишь, - повернулся генерал к Ревкину, - я же говорю, что он немец.

- Найн, найн! - приходя в ужас, закричал Миляга, перепутав все известные ему слова из всех языков. - Я нет немец, я никс немец. Русский я, товарищ генерал.

- Какой же ты русский, так твою мать, когда ты слова по-русски сказать не можешь.

- Я могу, - приложив руку к груди, стал горячо уверять Миляга. - Я могу. Я очень даже могу. - Для того, чтобы убедить генерала, он выкрикнул:

- Да здравствует товарищ Гитлер!

Конечно, он хотел назвать другую фамилию. Это была просто ошибка. Трагическая ошибка. Но то тяжелое состояние, в котором он находился с момента пленения, перемешало в его стукнутой голове все, что в ней было. Выкрикнув последнюю фразу, капитан схватился двумя руками за эту голову, упал и стал кататься по земле, понимая, что его уже ни за что не простят, да и сам бы он не простил.

- Расстрелять! - сказал генерал и сделал характерное отмахивающее движение рукой.

Двое бойцов из его охраны подхватили капитана под мышки и поволокли к выходу. Капитан упирался, выкрикивал какие-то слова, русские вперемешку с немецкими (оказалось, что он слишком хорошо знает этот иностранный язык), и носки его хромовых грязных сапог чертили по перемешанной с половой земле две извилистые борозды.

И у многих из тех, кто глядел на него, сжалось сердце от жалости. Сжалось оно и у младшего лейтенанта Букашева, хотя умом он понимал, что капитан сам заслужил свою участь. А начальник СМЕРШа, провожая взглядом своего коллегу в последний путь, думал: "Дурак ты, капитан! Ох и дурак!"

И в самом деле, погиб капитан Миляга, недавний гроза района, как дурак, по чистейшему недоразумению. Ведь если бы он, попав на допрос, разобрался в обстановке и понял, что это свои, разве стал бы он говорить про русское гестапо?

Разве стал бы он выкрикивать "Хайль Гитлер!", "Сталин капут!" и прочие антисоветские лозунги. Да ни за что в жизни. И по-прежнему считался бы первосортным патриотом. И вполне возможно, дослужившись до генерала, получал бы сейчас хорошую пенсию. И проводил бы заслуженный отдых, забивая с друзьями-пенсионерами "козла". И выступал бы в жилищных конторах с лекциями, уча молодежь патриотизму, культуре поведения в быту и нетерпимому отношению ко всем проявлениям чуждой идеологии.

Чонкин не знал, какая над ним нависла опасность, но неприятности в связи с побегом капитана Миляги предчувствовал.

Поэтому незадолго до рассвета, пользуясь тем, что и пленные, и Нюра спали крепким предутренним сном, он раскрыл свой вещмешок, переодел чистое белье, и стал рыться, перебирая свое имущество. В случае чего он хотел оставить Нюре что-нибудь на память.

Имущества было негусто. Кроме белья, смена байковых зимних портянок, иголка с нитками, огрызок химического карандаша и завернутые в газету шесть фотокарточек, где он был снят в полроста. Его товарищи по службе фотографировались, чтобы порадовать карточками родных или знакомых девушек. Чонкину радовать было некого.

Поэтому все шесть карточек у него сохранились. Он вынул из пачки верхнюю и поднес к лампе. Вглядевшись в свое изображение, Чонкин остался им, в общем, доволен. Каптенармус Трофимович, подрабатывавший фотографированием, изобразил Чонкина при помощи специальной рамки на фоне идущих внизу танков и летящих поверху самолетов. А над самой головой Чонкина вилась ореолом надпись: "Привет из Красной Армии".

Примостившись на краешке стола, он долго слюнил карандаш и обдумывал текст. Потом вспомнив надпись, которую рекомендовал ему в свое время тот же Трофимович, и высунув от напряжения язык, вывел неровными, почти что печатными буквами:

......."Пусть нежный взор твоих очей

.......Коснется копии моей.

.......И, может быть, в твоем уме

.......Возникнет память обо мне".

Подумал и дописал:

"Нюре Б. от Вани Ч. в дни совместной жизни".

Карандаш спрятал в карман, а карточку положил на подоконник.

За окном светало, и дождь, кажется перестал. Пора было будить Нюру, а самому подремать хоть немного, потому что скоро надо пленных выводить на работу и там, в чистом поле, следить в оба, чтобы не разбежались, подобно своему начальнику.

Будить Нюру было жалко. И вообще жалко. Сколько они вместе живут, сколько она из-за него терпит, сколько сплетен вокруг, а ведь никогда не пожалуется. Был, правда, случай, намекнула робко, что не мешало бы оформить отношения, да он отговорился, что красноармейцу без разрешения командира жениться нельзя. Это, конечно, так, но, если по честному, дело не в разрешении, а в том, что он сам не решался, обдумывая положение...

Иван подошел к Нюре и тихо тронул ее за плечо.

- Нюрк, а, Нюрк, - сказал ласково.

- А? Что? - Нюра, вздрогнув, проснулась и смотрела на него бессмысленными со сна глазами.

- Сменила б, слышь, меня на маленько, - попросил он. - Спать хочется, мочи нет!

 

- 45 -

 

Нюра послушно слезла с кровати, всунула ноги в сапоги, взяла винтовку и села возле двери.

Иван, не раздеваясь, лег на освобожденное место. Подушка была теплая после Нюры. Он закрыл глаза, и только сознание его начало путаться между сном и действительностью, как послышался какой-то странный, с прихлебами, звук, что-то ахнуло где-то - и зазвенели оконные стекла. Иван сразу пришел в себя и сел на кровати. Проснулись Свинцов и Едренков, Нюра сидела на прежнем месте, но лицо ее выражало беспокойство.

- Нюрка, - шепотом позвал Иван.

- А? - шепотом отозвалась она.

- Чего там такое?

- Кажись, стреляют.

И вдруг снова бабахнуло, теперь вроде с другой стороны, Чонкин вздрогнул.

- Господи, твоя воля! - шепотом выдохнула Нюра.

Проснулись и другие пленники. Только лейтенант Филиппов чмокал губами во сне. Свинцов приподнялся на локте и переводил взгляд с Нюры на Чонкина и обратно.

- Нюрка, - сказал Иван, торопливо зашнуровывая ботинки. - Дай мне винтовку, а себе возьми из кошелки левольвер какой побольше.

И, не надевая обмоток, вышел во двор. Во дворе было тихо, грязно, но дождь перестал. Еще не совсем рассвело, но видимость была уже неплохая. Самолет, расставив свои нелепые крылья, стоял на месте.

Чонкин огляделся, и странное зрелище поразило его. Метрах в двухстах за огородами клубились белые сугробы.

"Что за хрен? - удивился Чонкин. - В такую теплынь откуда же снег?"

Он заметил, что сугробы эти шевелятся и передвигаются в его сторону. Чонкин еще больше удивился и вгляделся внимательней. И тут только он понял, что это вовсе не сугробы, а некая масса людей, которые ползут по направлению к нему, Чонкину. Он не знал, что это ударный взвод, которому было поручено забросать противника бутылками с горючей жидкостью как продолжение артподготовки. Когда их обмундировывали, на складе не хватило шинелей и бойцам выдали зимние маскхалаты, которые были использованы по причине плохой погоды.

"Немцы!" - подумал Чонкин. В ту же секунду ахнул винтовочный выстрел и пуля взыкнула под самым ухом Ивана. Он упал. Подполз к правой стойке шасси и укрепил винтовку между стойкой и колесом.

- Эй, сдавайтесь! - крикнул кто-то оттуда, от белых халатов.

"Русские не сдаются!" - хотел крикнуть Чонкин, но постеснялся. Вместо ответа он приложился к прикладу и выстрелил, не целясь. И тут началось. Со стороны неприятеля захлопали беспорядочно выстрелы, и пули засвистели над Чонкиным. Большая часть пролетела мимо, но некоторые задевали самолет, распарывали обшивку и со звоном плющились о стальные детали мотора. Чонкин уткнулся лицом в землю и время от времени, экономя патроны, стрелял неизвестно куда. Извел первую обойму, заправил вторую. Пули продолжали свистеть, некоторые из них - совсем близко.

"Кабы старшина выдал мне каску", - с тоской подумал Иван, но продолжить свою мысль не успел. Что-то мягкое плюхнулось рядом с ним. Он вздрогнул. Потом слегка повернул голову и открыл один глаз. Рядом с ним лежала Нюра и так же, как он, прижавшись к земле, палила в воздух сразу из двух пистолетов. Кошелка с остальными пистолетами лежала рядом про запас.

- Нюрк, - толкнул Чонкин подругу.

- Ась?

- Ты почто их-то бросила?

- Не бойсь, - сказала Нюра, нажимая сразу на два спусковых крючка. - Я их в подпол загнала и гвоздями забила. Ой, погляди!

Иван приподнял голову. Теперь белые продвигались вперед короткими перебежками.

- Этак, Нюрка, мы с ими не справимся, - сказал Чонкин.

- А ты из пулемета умеешь? - спросила Нюра.

- А где ж его взять?

- А в кабинке.

- Ой, как же это я забыл! - Чонкин вскочил и ударился головой о крыло. Прячась за фюзеляжем, оборвал тесемки брезента, залез на крыло, и не успели белые отреагировать, он был уже в задней кабине. Здесь действительно находились турельная установка и пулемет с полным боекомплектом. Чонкин схватился за ручки.

Но пулемет был неподвижен. Турель от долгого бездействия и дождей заржавела.

Начал он плечом расшатывать пулемет, но он не поддавался.

Тут что-то тяжелое без выстрела упало на верхнее крыло. Потом еще и еще. И застучало вокруг и по крыльям, зазвенело разбитое стекло, и остро запахло чем-то похожим на керосин. Чонкин высунул голову и увидел, что из-за ограды летит на него туча бутылок, наполненных желтой жидкостью. Большая часть бутылок плюхалась в грязь, но некоторые попадали по самолету, катились по крыльям и разбивались об мотор. (Впоследствии оказалось - бойцов ударного взвода забыли предупредить, что бутылки с горючей жидкостью надо сперва поджигать, и они швыряли их просто так.)

Сбоку на крыле появилась Нюра.

- Нюрка, не высувайся, - крикнул Иван, - пришибут!

- А на кой они бросают бутылки? - прокричала ему в ухо Нюра, паля одной рукой в воздух из пистолета.

- Не боись, Нюрка, опосля сдадим! - нашел в себе силы для шутки Чонкин. И приказал:

- Вот что, Нюрка, хватай самолет за хвост и крути в разные стороны! Поняла?

- Поняла! - прокрчала Нюра, сползая с плоскости на животе.

В это время генерал Дрынов сидел в блиндаже под тремя накатами и следил за происходящим сквозь перископ. Не то чтобы он был так труслив (храбрость свою он неоднократно уже показывал), просто он считал, что генералу по чину положено сидеть в блиндаже и передвигаться исключительно на бронетранспортере. В перископнон видел, как его войска сперва ползком, а потом короткими перебежками двигались по направлению к крайней избе. Оттуда тоже вели огонь, но не очень плотный. Генерал приказал телефонисту соединить его с командиром атакующего батальона и передал приказ начинать атаку.

- Есть, товарищ первый! - ответил в трубку командир батальона.

Вскоре в цепи атакующих заметно стало усиленное шевеление. Бойцы ударного взвода в белых халатах подползли вплотную к забору. Генерал видел, как они, поочередно приподнимаясь, взмахивают руками. "Бросают бутылки", - догадался генерал.

Но почему же нет пламени?

Генерал снова соединился с комбатом.

- Почему не горят бутылки?

- Сам не понимаю, товарищ первый.

- А спичками их поджигали? - повысил голос генерал.

Было слышно, как шумно дышит в трубку командир батальона.

- Я тебя спрашиваю, - не дождался ответа Дрынов, - поджигали бутылки или нет?

- Нет, товарищ генерал.

- Почему?

- Я не знал, товарищ первый, - помолчав, признался комбат.

- В трибунале узнаешь, - пообещал генерал. - Кто есть рядом с тобой из комсостава?

- Младший лейтенант Букашев.

- Передай ему командование батальоном и отправляйся под арест.

- Есть, товарищ первый, - упавшим голосом ответила трубка.

В это время застучал пулемет. Генерал удивился и, бросив трубку, кинулся к перископу.

Он увидел, что цепи атакующих залегли, а бойцы ударного взвода, вжавшись в землю, ползут обратно. Халаты на них были уже не совсем белые или, точнее сказать, совсем не белые, теперь вполне пригодные для масировки. Передвинув трубку перископа чуть левее, генерал увидел, что пулеметный огонь идет из самолета, который, движимый непонятной силой, вращается на месте.

- Что за едрит твою мать! - удивился генерал, но, отрегулировав резкость, удивился еще больше. Некто явно женского пола в цветастом платье, расстегнутой телогрейке и сбившемся на плечи полушалке, таскает этот самолет за хвост. Вот самолет повернулся боком, и на хвосте его генерал отчетливо разглядел звезду. "Неужто - наш? "мелькнуло в генеральском мозгу. Нет, не может быть. Обыкновенная вражеская уловка. Для этого эта баба его и крутит, чтоб обмануть. Он опять повернулся к телефону. Вызвал командира полка.

- Слушай, второй, - сказал он ему, - это говорит первый! У нас в орудии сколько снарядов осталось?

- Один, товарищ первый.

- Очень хорошо, - сказал первый. - Прикажи подтащить орудие к уборной, на которой что-то написано иностранными буквами, и пускай вдарят прямой наводкой в упор.

- Так пулемет же, товарищ первый.

- Что пулемет?

- Не дает подойти. Стреляет. Люди погибнут.

- Погибнут! - загремел генерал. - Гуманист тоже нашелся. На то и война, чтоб гибли. Подтащить орудие, я приказываю!

- Есть, товарищ первый.

В это время пулемет умолк.

 

- 46 -

 

Отбив атаку, Чонкин снял пальцы с гашетки. И сразу наступила тишина до звона в ушах. Со стороны неприятеля тоже никто не стрелял.

- Нюрка! - обернулся Иван.

- Чего? - Нюра стояла, прислонившись к хвосту, тяжело дышала, и лицо ее было красным и мокрым, как после бани.

- Живая, - улыбнулся ей Чонкин. - Ну отдохни маленько.

Было уже совсем светло, и он хорошо видел и тех, в грязных халатах, которые швыряли бутылки, и других в серых шинелях, которых было гораздо больше. Но все они лежали, не проявляя никаких признаков жизни, и даже ощущение опасности стало как будто бы проходить. Где-то громко закричал петух: ему отозвался другой, потом третий...

"Ишь как голосисто кричат", - думал Чонкин, не замечая, что артиллеристы подтягивают свою сорокопятку, прикрываясь уборной Гладышева, на которой было написано "wаtеr сlоsеt".

- Нюрка, - сказал Иван ласково, - отдохнула маленько?

- А чего? - Нюра утирала лицо концом полушалка.

- Принесла бы водицы. Попить охота. Только бегом, а то ишо подстрелят.

Нюра, пригнувшись, кинулась к избе.

Ахнул запоздалый выстрел, но Нюра была ужа за углом.

Вбежав в избу, она первым делом обратила внимание на крышку подпола, но в этом смысле все было в порядке, пленники сидели внизу и никак не проявляли себя. Нюра зачерпнула из ведра воды, и в это время раздался такой оглушительной силы взрыв, что пол под ней перевернулся, и, падая, она слышала, как летели со звоном стекла.

Выстрел был очень удачным. Единственный снаряд угодил точно в цель. Бойцы по-прежнему лежали, прижавшись к земле и ожидая ответа со стороны противника. Ответа не было.

И тогда временно исполняющий обязанности командира первого батальона младший лейтенант Букашев поднялся на четвереньки.

- За Родину! - прокричал он хриплым от волнения голосом. - За Сталина! Ура-а!

Вскочил на ноги и побежал по мокрой траве, размахивая пистолетом.

На какой-то миг замерло сердце, показалось, что он один и за ним никого. Но уже в следующее мгновение услышал он за спиной мощное "ура" и топот десятков ног. Тут же заметил он и второй батальон, который тоже с криком "ура" бежал рассеянной цепью по улице, третий батальон, обойдя деревню понизу, приближался со стороны реки.

Младший лейтенант Букашев со своими орлами первым перемахнул через ограду и ворвался на огород. То, что он увидел, показалось ему невероятным. Не увидел он горы вражеских трупов, не увидел сдающихся в панике солдат противника. Он увидел разбитый самолет, у которого правая верхняя плоскость была срезана осколком и висела на тонких тросиках, а хвост вообще валялся в стороне.

Недалеко от самолета на развороченной земле лежал красноармеец с голубыми петлицами, а над ним безутешно рыдала женщина в расстегнутой телогрейке и с растрепанными волосами.

Букашев остановился. Остановились и подбежавшие за ним бойцы. Задние привставали на цыпочки, чтобы рассмотреть, что происходит впереди. Младший лейтенант, смущенно потоптавшись, стащил с головы каску. Бойцы последовали его примеру.

Подошел и полковник Лапшин. Тоже снял каску.

- Как фамилия этого красноармейца? - спросил он у женщины.

- Чонкин это Ваня, муж мой, - сказала Нюра, заливаясь слезами.

С грохотом подъехал бронетранспортер. Из него выскочили автоматчики и стали теснить красноармейцев, расчищая путь тяжело вылезавшему генералу. Разобрали часть изгороди, чтобы комдиву не пришлось задирать ноги. Заложив руки за спину, генерал не спеша прошел к самолету. Увидев лежавшего на земле Чонкина, медленно стянул с головы папаху.

Подбежал полковник Лапшин.

- Товарищ генерал, - доложил он, - задание по ликвидации банды Чонкина выполнено.

- Это и есть Чонкин? - спросил Дрынов.

- Да, товарищ генерал, это Чонкин.

- А где же банда?

Полковник растерянно закрутил головой. В это время дверь избы отворилась, и несколько вооруженных красноармейцев вывели связанных людей в серых мундирах.

- Вот она, банда, - сказал сзади кто-то из красноармейцев.

- Какая же это банда? - появился откуда-то Ревкин. - Это наши товарищи.

- Кто сказал про них "банда"? - спросил генерал и вгляделся в напиравших друг на друга красноармейцев.

В рядах произошло некоторое замешательство. Бойцы попятились. Каждый старался спрятаться за спиной другого.

- Развязать их! - приказал генерал полковнику Лапшину.

- Развязать! - приказал полковник младшему лейтенанту Букашеву.

- Развязать! - приказал Букашев бойцам.

- Где же все-таки банда? - спросил генерал, всем корпусом поворачиваясь к стоявшему сзади Ревкину.

- А это надо у него спросить, - сказал Ревкин и показал на подъезжавшего в двуколке председателя Голубева. - Иван Тимофеевич! Где же банда?

Голубев привязал лошадь к забору и подошел.

- Какая банда? - спросил он, с жалостью глядя на вчерашнего своего собутыльника.

- Ну как же, - заволновался Ревкин. - Помнишь, я тебе звонил по телефону, спрашивал насчет вот товарищей, кто их арестовал? А ты мне сказал: "Чонкин со своей бандой".

- Я не говорил "с бандой", - нахмурился Голубев. - Я сказал "с бабой". С ней вот, с Нюрой.

Услыхав свое имя, Нюра зарыдала еще пуще. Горючая слеза упала на лицо Чонкина. Чонкин вздрогнул и открыл глаза, потому что был не убит, а только слегка контужен.

- Жив! Жив! - прошелестело среди бойцов.

- Ванечка! - закричала Нюра. - Живой!

И стала покрывать лицо его поцелуями.

Чонкин потер висок.

- Что-то я долго спал, - сказал он неуверенно и вдруг увидел над собой много любопытных лиц. Чонкин нахмурился и остановил взгляд на одном из стоявших над ним людей, а именно на человеке, который держал в руке папаху.

- Кто это? - спросил он у Нюры.

- А бес его знает, - сказала Нюра. - Какой-то начальник, я в их чинах не разбираюсь.

- Так это ж генерал, Нюрка, - подумав, сказал Иван.

- Да, я генерал, сынок, - ласково сказал человек с папахой.

Чонкин смотрел на него недоверчиво.

- Нюрк, - спросил он взволнованно, - а я, случаем, не сплю?

- Нет, Ваня, ты не спишь.

 

- 47 -

 

Чонкин ей не очень поверил, но подумал, что генерал есть генерал и к нему надо относиться соответственно даже во сне. Он пошарил по земле рукой и, найдя лежавшую рядом пилотку, напялил ее на уши. Поднялся на нетвердые ноги и, чувствуя легкое головокружение и тошноту, приложил растопыренные пальцы к виску.

- Товарищ генерал, - доложил он, глотая слюну, - за время вашего отсутствия никакого присутствия... - Не зная, что говорить дальше, он замолчал и, часто хлопая ресницами, уставился на генерала.

- Послушай, сынок, - сказал генерал, надевая папаху, - неужели ты один сражался с целым полком?

- Не один, товарищ генерал! - Чонкин подтянул живот и выпятил грудь.

- Значит, все-таки не один? - обрадовался генерал. - А с кем же?

- С Нюркой, товарищ генерал! - приходя в себя, рявкнул Чонкин.

Среди красноармейцев раздался смех.

- Кто там смеется?! - генерал разгневанно стрельнул глазами по толпе. Смех сразу стих. - Смеяться нечего, мать вашу так! - продолжал генерал, постепенно припоминая все известные ему выражения. - Раздолбаи трах-тарарах... целым полком не могли справиться с одним говенным солдатом. А ты, Чонкин, я тебе прямо скажу, - герой, хотя на вид обыкновенный лопух. От имени командования, так твою мать, объявляю тебе благодарность и награждаю орденом.

Генерал сунул руку под плащ-палатку, снял с себя орден и прикрутил его к гимнастерке Чонкина. Вытянувшись по стойке "смирно", Чонкин покосился на орден и перевел взгляд на Нюру. Он подумал, что хорошо бы сфотографироваться, а то ведь потом никто не поверит, что сам генерал вручал ему этот орден. Он вспомнил Семушкина, старшину Пескова, каптенармуса Трофимовича. Вот перед ними сейчас показаться!..

- Товарищ генерал, разрешите обратиться! - лейтенант Филиппов молодцевато кинул руку к виску.

Генерал вздрогнул и посмотрел на лейтенанта без особой приязни. Не успели развязать, а он уже лезет.

- Ну говори, - сказал генерал неохотно.

- Прошу ознакомиться с этим документом! - Лейтенант развернул лист бумаги с дыркой в правом нижнем углу. Генерал взял бумагу и медленно стал читать. Чем больше читал, тем больше хмурился. Это был ордер. Ордер на арест изменника Родины Чонкина Ивана Васильевича.

- А где же печать? - спросил генерал, надеясь, что ордер не оформлен законным образом.

- Печать прострелена в бою, - с достоинством сказал лейтенант и потупился.

- Ну что ж, - сказал генерал смущенно, - ну что же... Если так, то конечно... У меня нет оснований не верить. Поступайте согласно ордеру. - Он отступил назад, освобождая путь лейтенанту. Лейтенант шагнул к Чонкину и двумя пальцами, как гвоздодером, вцепился в только что полученный орден. Чонкин инстинктивно попятился, но было поздно. Лейтенант дернул рукой и выдрал с орденом клок гимнастерки.

- Свинцов! Хабибуллин! - последовала команда. - Взять арестованного! Чонкина схватили под локотки. По рядам красноармейцев прошел шум.

Никто ничего не понимал.

Помня о роли командира как воспитателя, генерал Дрынов повернулся к личному составу и объявил:

- Товарищи, мой приказ о награждении рядового Чонкина отменяется. Рядовой Чонкин оказался изменником Родины. Героем он притворялся, чтобы втереться в доверие. Ясно?

- Ясно! - прокричали бойцы не очень уверенно.

- Полковник Лапшин, - сказал генерал, - постройте полк и ведите на погрузку в эшелон.

- Есть, товарищ генерал!

Полковник Лапшин выбежал на дорогу и, встав спиной к деревне, вытянул руки по швам.

- Полк! - закричал он, дав сильного "петуха". - Побатальонно, в колонну по четыре, становись!

Пока полк выстраивался на дороге, генерал вместе с Ревкиным сел в бронетранспортер и уехал. Уехал от греха подальше и Голубев.

Наконец полк построился и занял всю дорогу от одной околицы до другой.

- Полк, равняйсь! - скомандовал полковник. - Смиррно! С места с песней шагом... - полковник выдержал паузу... - марш!

Грохнули сапоги о влажную дорогу. Из середины строя взмыл высокий голос запевалы:

.......Скакал казак через долину,

.......Через кавказские края...

И сотни голосов подхватили:

.......Скакал казак через долину,

.......Через кавказские края!

Мальчишки со всей деревни бежали вдоль строя и пытались подобрать ногу. Бабы махали платочками и утирали слезы.

Позади полка хромая кляча тащила пушку-сорокопятку, а за пушкой ехал на колесиках инвалид гражданской войны Илья Жикин в буденовке. Проехав до середины деревни, он махнул рукой и повернул обратно.

Вскоре после ухода полка жители Красного увидели выезжавшую со двора Чонкина полуторку.

Лейтенант сидел в кабине рядом с шофером. Остальные четверо держали за руки стоявшего в кузове Чонкина, который, впрочем, не вырывался.

За машиной, рыдая и спотыкаясь, бежала Нюра. Косынка сбилась на плечи, волосы растрепались.

- Ваня! - кричала Нюра, давясь от рыданий. - Ванечка! - и на бегу тянула руки к машине.

Чтобы прекратить это безобразие, лейтенант приказал шоферу ехать быстрее. Шофер прибавил газу. Нюра не выдержала соревнования с машиной и, споткнувшись напоследок, упала. Но и лежа, продолжала тянуть руку в сторону быстро удалявшейся машины... Сердце Чонкина заныло от жалости к Нюре. Он рванулся, но не тут-то было, его крепко держали.

- Нюрка! - закричал он, отчаянно мотая головой. - Не плачь, Нюрка! Я еще вернусь!

На закате того же дня кладовщик Гладышев вышел из дому, имея своей целью осмотр места недавнего сражения. И, проходя скошенным полем, за бугром, километрах в полутора от деревни, нашел он убитую шальной пулей лошадь. Гладышев сперва подумал, что это чужая лошадь, но, подойдя ближе, узнал Осоавиахима. Видимо, мерин был убит наповал - возле уха чернела рваная рана, от которой к губам тянулась струйка застывшей крови. Стоя над мертвым мерином, Гладышев усмехнулся. Что греха таить, было такое - поверил он своему странному сну. Не то чтобы совсем, но в какой-то степени все же поверил. Уж так все совпало, что трудно было не пошатнуться в своих лишенных мистики убеждениях. Ведь это ж, кому рассказать, стыд и смех, стыд и...

Гладышев вдруг заметил, что на переднем копыте мерина нет подковы.

- Этого еще не хватало, - пробормотал он и, наклонившись, сделал второе открытие. Под копытом, примятый к земле, лежал клочок бумаги. Охваченный предчувствием необычайного, Гладышев схватил бумагу, приблизил к глазам и остолбенел.

Несмотря на густевшие сумерки и не очень-то острое зрение, селекционер-самородок разобрал написанное крупным неустановившимся почерком проступившие сквозь засохшие пятна грязи и крови слова: "Если погибну, прошу считать коммунистом".

- Господи! - вскрикнул Гладышев и впервые за много лет перекрестился.

 


Автор пишет продолжение...
Зайдите в гостиную писателя В. Войновича в Интернете. На авторской страничке вы найдете ее адрес.

На авторскую страничку

Rambler's Top100 Rambler's Top100