Сайт "МОСКОВСКИЕ ПИСАТЕЛИ" Списки
Произведения
Союзы
Премии
ЦДЛ
Альбомы
Хобби

ЖУРАВЛЕВА Ольга



ПРИЗНАК БЕСКОНЕЧНОСТИ
Роман-эхо




ВЕШАЛКА СП

Иные критики называли бунинскую «Жизнь Арсеньева» автобиографическим сочинением, чем очень возмущали автора: какая же это автобиография? – говорил Иван Алексеевич, – если там все характеры созданы мною.

Роман Ольги Журавлёвой «Признак бесконечности» – по форме тоже собственное жизнеописание. Но, как и «Жизнь Арсеньева», сочинение это ни в коем случае нельзя считать автобиографией или – тем более! – какими-то воспоминаниями. А персонажи с известными именами, которые часто встречаются в тексте, отнюдь не скопированы со своих одноимённых прототипов. Автор преподносит их только исходя из своего собственного субъективного восприятия. Отдельные черты того или иного персонажа, которые «в жизни» могут быть почти не заметны, автор, в соответствии со своими эстетическими представлениями, напротив, делает приоритетными, доминирующими. В результате под вполне узнаваемыми именами предстают новые оригинальные образы.

Вообще в последние годы в литературу пришла мода выводить в произведениях известных людей под их подлинными именами. Собственно, так было и прежде, – можно вспомнить того же Бунина «Речной трактир» он хотя и эпизодически, но ярко, колоритно, с обычной своей феноменальной наблюдательностью, изображает Валерия Брюсова, а в «Чистом понедельнике» чуть ли не всю московскую богему начала ХХ века – Белого, Станиславского, Москвина, Качалова, Сулержицкого, – но в наше время, очевидно, под влиянием политического триллера, эта мода особенно широко распространилась.

В одной из глав романа – «Встречи на Никитской!» – Ольга Журавлёва рассказывает, как уже можно догадаться по заголовку, о наблюдениях своей героини за современной писательской богемой. Здесь проходит целая череда образов: Сергей Есин, Игорь Волгин, Валерий Хатюшин, Александр Ткаченко, Сергей Сибирцев, Марина Юденич и другие.

Насколько эти персонажи романа Ольги Журавлёвой соответствуют своим прототипам, судить могут, наверное, только сами прототипы. Хотя большинство из них вряд ли признает себя в этих портретах, – автор, как правило, нисколько не льстит натурщикам, поэтому они, скорее всего, скажут: не похоже…

Героиня Ольги Журавлёвой – училась в литературном институте на семинаре у известного специалиста по творчеству Достоевского – Игоря Волгина. Вот как она характеризует этого своего наставника: «…Ни малейшего безумия во взоре, ни пламенных речей на устах, – даже рассердится как следует не умеет, в общем ни Богу свечка, ни чёрту кочерга!». И этот литературовед, говорит дальше Журавлёва, взялся решать величайшую в мире загадку – «безумие» Достоевского! Это подмечено с поистине бунинской наблюдательностью: человек, сам неспособный на безумие, едва ли может претендовать быть толкователем «безумия» гения. И так далее…

На ряду со многими знакомствами героини особенно колоритным выходит в романе «хороший поэт» Александр Ткаченко. «О том, что он хороший поэт, я узнала от него самого», – рассказывает героиня. Александр, как он попросил себя называть, бывший футболист. Бывший – в смысле, что теперь, по возрасту, не так часто гоняет мяч. Но в душе он никакой не бывший, а самый что ни наесть настоящий. Потому что этот популярный вид спорта, эта пламенная страсть, борется за душу Александра Петровича с литературой и, как оказывается, не оставляет последней никаких шансов на абсолютную победу.

Однажды героиня романа не случайно оказалась у писателя в гостях, который, естественно, полагал, что их саммит будет иметь, как пишут в известного рода произведениях, «пикантное продолжение». Исполнив приличествующую официальную часть, он совсем уже было вознамерился переходить к неофициальной, но гостья, вполне с национальной русской традицией «прежде поговорить», попросила поэта что-нибудь ей почитать из собственного творческого наследия. «Он сперва испугался – уж не сумасшедшая ли я случайно… – рассказывает героиня. – Но… взял с полки книгу… Книга была о футболе».

Вот уж поистине – кто о чём… Впрочем, роман Ольги Журавлёвой – это ни в коем случае не сборник баек, подмеченных героиней и выстроенных затем в логической последовательности. Хотя если бы роман был таким «сборником», он уже имел бы право называться совершенным художественным произведением. Но «Признак бесконечности» – это, прежде всего, реализация самой героини-рассказчицы. Её уникальной личности. Её неповторимого, яркого характера. А собрание образов, проходящих в тексте и узнаваемых по фамилиям, лишь служит этой цели. Ольга Журавлёва их, как раешных кукол, по своему соизволению озвучивает, заставляя производить некое движение в своём новом романе.

Юрий РЯБИНИН



ГЛАВА – 6
ВСТРЕЧИ НА НИКИТСКОЙ…



Если я расскажу вам – что действительно натолкнуло меня на невероятную по своей масштабности мысль – стать писателем, вы все, наверное, обхохочетесь.

Однажды мой бывший… (нет-нет, не так…) Мой, – как бы тут поприличнее выразиться – в общем – оставленный на попечение иных возлюбленных, – мужчина, решил избавиться от старой папашиной пишущей машинки: знаете, есть на свете такие электрические производственные монстры по имени «Ятрань», – штуковина эта, видите ли, занимала всё жизненно важное пространство в его малогабаритной квартирке.

Ну, так вот, однажды вечером он позвонил мне и предложил забрать эту «Ятрань» к себе домой. Я с радостью согласилась.

Принесли «Ятрань», поставили на невысокий столик на колёсиках, чтобы удобней было передвигать эдакую тяжесть, и, началось…

Я моментально заправила в эту жужжащую, подрагивающую и позванивающую всеми своими литерами железяку чистый лист бумаги, и твёрдым, уверенным пальцем, словно отчитывая кого-то за недостойное поведение, отбила – «Мой роман» А после, откинувшись на спинку кресла и запрокинув руки за голову, долго просидела в некоем ажиотаже покачивая ногой и переосмысливая написанное… В этот день кроме заголовка больше так ничего и не пришло.

…А вот уже через неделю рядом с машинкой стала появляться, расти, с каждым днём увеличиваясь всё больше, скромненькая кипочка напрочь исписанных листов. Когда же запас моего кипучего дилетантизма иссяк, я как-то сразу вся обмякла, заскучала, и подумала, что писателем быть – не очень-то и просто – не легко быть настоящим писателем и всё, но роман всё-таки решила закончить всё равно – хоть когда-нибудь…

Помню, ещё в детстве, у матери на работе, от нечего делать, забравшись в кабинет начальника попробовала неуверенным тоненьким пальчиком отпечатать по памяти здоровенный отрывок из поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо?» – кое-как справилась, но ощущение, – что в этот момент с вами происходит что-то уникальное, – сохранилось на всю жизнь.

…Вторым, не менее существенным толчком к писательской деятельности, – стало моё заочное телевизионное знакомство с ректором Литературного института имени Горького, – Сергеем Есиным.  Столкнулись-таки взглядами…

«Надо же – почти Есенин... И также голубоглаз...» – подумала я тогда, – «вот и студентам своим обещает публикации в различных альманахах и журналах... И вроде бы честный – даже смелый…» Мне вдруг на мгновенье показалось, что Есин-Есенин посмотрел в тот момент именно на меня, посылая с экрана какие-то, лишь мне одной понятные знаки: «Иди, мол, к нам учиться, давай, не пожалеешь!»

И вот я, прямо у телевизора, приняла твёрдое решение стать писателем...

(Позже, этот теле-эпизод был позаимствован для домашнего этюда одною из тогдашних институтских «учёных» шлюх – с рвением неотцентрованной боеголовки готовой подорвать покой любимого шефа, чрезмерно исполняя свои секретутские обязанности...) Конечно, во что бы то ни стало нужно скорее становиться писателем. Как можно скорее. А то вдруг возраст да леность душевная возьмут за горло и – привет!

Далее последовало самонадеянное, скорое написание нескольких при любопытнейших прозаических вещиц, которым (по известным причинам!) до сих пор так и не нашлось применения, которых и сам Сергей Есин возможно бы очень напугался если бы они только попались ему на глаза…

…Помню как стояло нас около сотни во дворе литинститута, все изрядно нервничали – кто-то бестолково трепался и при этом часто курил, кто-то ходил как электровоз по расписанию – туда-сюда, а я стояла чуть поодаль от остальных как вкопанная, и прячась за спасительную непроницаемость тёмных стёкол очков, следила за теми немногими, кому удалось-таки доказать что-либо приёмной комиссии, и теперь им, как, впрочем, и мне, предстояло учиться в славном ВУЗе бывшей Страны Советов, ВУЗе, который, за вполне «пенсионерское» своё существование уже выпустил из ворот не одного известного писателя, не одну яркую личность, вложившую именной – собственный – яркий вклад в российскую культуру. Нет, что вы, я ни одного дня не жалела о том, что решилась на это!

…Даже со временем, к большому своему огорчению, поняв – что встречу много нехорошего в отдельных неустойчивых типах из числа вполне устойчиво занимающих всевозможные окололитературные посты, которым вдруг однажды взбрело в головы, что они-то как раз и есть – ТЕ, САМЫЕ ТВОРЦЫ – устроители писательского счастья. Ох уж мне эти бесчисленные посажённые сынки бывших номенклатурных работников, а так же, во многом бездарные от природы, а потому и озлобленные на остальной мир председателевы дочки, внучки и «жучки» – в общем, всякого рода бесталанная, «избранная» ими же самими, братия, что от своего ничего не значащего имени, как им только может вступить в неразумное темечко, вертят судьбами людей – пишущих, как раз – о настоящем… 

Какая чушь! Кто же это такой умный позволил им вот так – бесцеремонно внедряться своими труднопроходимыми, словно старческий запор, идеями – в святая святых – личность, талант, душу…

А бесконечные их ассистенты – эти елеем напомаженные помощники преподавателей – что не так давно сами ещё только вылупились из бывших студентов-зубрил – какой душевной дрянцой и недоверием к проблеску чужого ума потягивает от их рассуждений. Им, самим абсолютно нетворческим, даже в голову никогда не приходило, «что зубрят – лишь то – что не разумеют!» – потому и зубрят до самой пенсии… (Никакого полёта фантазии!)

*

Но не всё так уж плохо в старом здании на Тверской – сохранились, действительно настоящие – «на вес золота!» преподаватели, могущие словом одним из сухой строки воссоздать зримую картину мирового прошлого, заинтересовать, тем же и рассмешить, но при этом никогда не позволить по отношению к себе даже малейшей фамильярности – старомодно милый и неописуемо обаятельный …. Дёмин!

А то наприглашают в замшелые проходные семинары в виде «гостя из будущего» абсолютно нетворческих никчёмных людишек, чтобы смогли они перед полным своим авторским крахом вволю наглумиться, тайно помастурбировав на просветлённые талантом лица собравшихся за овальным столом, но только вот пока ещё не достигших таких сомнительных высот, как другие «классики» сегодняшнего дня, и поэтому только вынужденных сидеть на скучных занятиях и выслушивать весь этот поток, с большой обидой прорвавшийся из застоявшихся, как давно не чищенная городская канализация, душевных недр.

…Так стая касаток, демонстрируя мастер-класс по добыванию пищи, нападает на китов, отбив от матери её малолетнего детёныша, затем только, чтобы полакомиться его языком, а вовсе не из голода…

Они сидели напротив. Сидели молча, с интересом разглядывая друг друга. Нужно было с чего-то начинать, и он начал:

– Раньше у меня было много знакомых, поклонников, читателей. Но вот с некоторых пор всё изменилось. Я стал замечать, что интерес к моему творчеству как-то заметно поослаб, меня перестали читать, приглашать на поэтические вечера – почему – непонятно...

На него смотрели без особого сожаления, но всё же сочувствуя. Он продолжал:

– С моими стихами что-то произошло, да я и сам стал это замечать – они перестали нравиться людям… Я не знаю, что случилось – похоже – в них больше нет необходимости.

Тогда его попросили почитать. Он прочёл несколько стихотворений,

глядя при этом поверх внимательно следящих за ним глаз, затем произнёс:

– Мне всё время кажется, что за мной неустанно кто-то следит, кто-то нехороший, чёрный может быть, я постоянно чувствую на себе чужой, холодный взгляд, как будто кому-то есть дело до меня...

Его слушали. Он виновато пробежал жгучими глазками по углам комнаты и продолжил:

– Когда я работал замом редактора «Литературной газеты», дела обстояли иначе, время что ли было другое? А теперь?.. А теперь, выходит, я никому не нужен. Коллеги не понимают меня, или не хотят понимать. Читатели разбежались куда-то. Что происходит?..  Со мной, или с ними – кто же знает? 

Потом он снова начал читать, горячо, страстно набрасываясь на всё, что каким либо образом противостояло его личным убеждениям, совсем не по-взрослому радуясь происходящему. Тому, что его слушают, слушают с неподдельным интересом, любопытством даже. Слушают всё, что он произносит, всякую ерунду, быть может. И от всего этого закрадывалась в душу тягостная мысль, что это – всего лишь бессильная, бессмысленная злоба одинокого, забытого временем маленького человека, когда-то уверенно писавшего стихи..……………………….

………………………………………………………………..

– Ну, хорошо – сказали ему после того как он замолк, – похоже, вы не верите ни во что, даже в собственные силы. Но в Бога – в Бога-то вы хоть верите?

Поэт заёрзал, разглядывая свои худые пальцы, чахоточно откашлялся и вдруг выбросил оппонирующему со всею прямотою в самое лицо:

– В самой моей жизни больше не ощущается жизни, знаете, такая чёрная дыра образовалась. Пустота. Я уже давно так живу и не вижу выхода. А в Бога? В Бога... Бог – это что-то – недосягаемое, потустороннее, более высокое чем мы – выше, чем само понятие человек, поэтому, что об этом говорить?.. – и поэт чуть презрительно откинулся в потёртом креслице. Неловкая пауза провисла застиранными простынями в безветренный день, но вот посвежело, и понеслось:

– Ну, а тогда для кого все ваши стихи, на что вы рассчитываете? На понимание? На сочувствие!..

– Я давно уже ничего не жду, и никому не верю… Только матери! Только она одна способна понять и оценить всё, что я делаю, – произнёс поэт пафосно, – а остальное – частности. Да, и в стихах моих мать всегда узнаваема. Я почти всё посвящаю ей!

– Но позвольте, в ваших стихах речь идёт не просто о матери, а «о матери Бога»?! – возразили ему – кто же тогда Христос?

– А при чём тут Христос – Христос сам по себе! – и поэт – первый раз за всё время, изменив фон – засветился какой-то противоестественной для отбивающегося человека радостью.

– Но ведь тогда получается, что в ваших стихах мать ваша и есть - матерь Бога!..  Непонятно... Объяснитесь, наконец!?

– При чём тут моя мать, мать моя – простая женщина, еврейка, чего же тут непонятного? – с еле сдерживаемой раздражённостью в голосе произнёс поэт и зачем-то обиделся.

– А вы уподобляете себя сыну Божьему что ли? – опять недоумённо спросили его:

– Нет, зачем? Я просто пишу стихи, а вам – а вам, как будет угодно...

Это звучало кощунственно, этому хотелось возражать:

– По-моему вы, просто носитесь со своим еврейством, простите, как дурак с писаной торбой. Выходит, вы верите в своё собственное происхождение больше, чем в происхождение остальной жизни на земле. Вылизываете свои глазурованные «Торы» языком с самого рождения и думаете что это и есть – истинная любовь?! Любование это, если – не редкостное прелюбодейство! Ну, нельзя же верить только в принадлежность к какой либо национальности?! Кто это сказал вам – что вы – значительнее остальных, что за ерунда?..

Атмосфера, и без того уже достаточно некомфортная, теперь всё больше распалялась с каждым вытащенным из гостя словом:

– Но ведь я же не уехал из страны, как, например это сделали «некоторые»! – с вызовом произнёс он, положив ногу на ногу…

– Вы сюда ещё диссидентство приплетите?! Вы что не понимаете, что это чуть ли не основная форма безбожия – абсолютное-то неверие! А?! Не приходило вам ТАКОЕ  на ум?..

Поэт молча слушал и заметно нервничал. Ему казалось, что всё сейчас восстало против него, и никто, решительно никто уже не захочет понять или хотя бы дружески поддержать...

Они пристально глядели на него. Их было много.

А он, упрямо отмалчиваясь, всё ещё надеялся, что молчание это, наконец, придаст той самой, так теперь недостающей значимости перед остальными... 

Дело было одной зимой в одном из столичных институтов.

Они сидели напротив…

*  * *

…На самом деле, люди происходят из того, из чего они состоят хотя бы наполовину, другая же половина приобретается ими в течение всей последующей жизни...

Ты часто смотришь на небо?.. А вот я смотрю постоянно.

Там, наверху есть все, чего не хватает на земле. Там есть глубина, ясность и безжалостная безнадежность – свобода, которая рождает мысли о рабстве земного притяжения и никчемности существования под звездами. Звезды!.. Каждый раз поднимая лицо к небу, словно окунаешься в пьянящую прохладу бескрайней вселенной, словно прыгаешь с вышки – наоборот, как в зеркальное отражение – вверх, и захватывает дух от этой метаморфозы, обжигает леденящим холодом беспредельная вечность, и хочется кричать громко, что есть мочи, но, жаль только, что тебя никто не услышит... Ты одинок в своём свободном прыжке. И тебя не устраивает то, что ты одинок...

Так смирись, человек! Смирись с постоянной величиной бытия, и временном в нём пребывании. Будь благосклонен к тому, что хоть изредка, но всё-таки замечаешь у себя под ногами звезды, отражённые в лужах после летних гроз… Ради одного этого уже стоит жить! Ты просто об этом не думал, некогда было... Да что тебе звёзды...

Вот снег!..

Обычный, на первый взгляд, белый снег, который летит горизонтально против всех правил земного притяжения, не касаясь земли... ты видел когда-нибудь такое?.. Если не видел, считай не жил ещё по настоящему!..

А снег всё летит и летит, и, не долетая до поверхности земли, тает… И кажется, что мчишься на бешеной скорости в завораживающем взгляд вихре метели... И только снег в лицо…

Лишь оказавшись перед живым телом леса, появляется новое чувство – внезапного уединения, и не хочется больше носиться под нависшими небесами,  прорываясь через плотные зимние тучи...

Просеиваясь сквозь ветви вековых деревьев, усмиряется буйный дух и гордое величие – оно ничто в сравнении с мощным спокойствием дремлющих лесов, где самый неприглядный муравьишко вмиг становится самым большим хозяином своего дома. Где ты должен, сначала спросить у него разрешения, а уж потом вступать под сень леса, который не терпит никакого шума или суеты. Ты же уважаешь – драгоценное право на собственную жизнь, и хочешь, чтобы другие также его уважали?! Помни об этом, в час легкомысленных прогулок, легкомысленно подбрасывая ногами опавшие листья, попирая слабые побеги молодых дубков. Поучись мудрости у муравья, у старых гнилушек, трухлявых пней, ведь они и умирая приносят пользу... А ты и при жизни умудряешься всё изгадить.

Ну, разве это достойно твоего происхождения, человек?! Не объявляй войну хозяевам в их собственном доме. Если так запросто пользуешься красотой природы, но не пытаешься вникнуть, как она устроена, зачем лезть, зачем?..  Да, лес большой философ…

…А море?!..

Едва окажешься в воде, как она тотчас же начинает подталкивать тебя к берегу, как роженица своё слабое пока что дитя, спасая его, не давая погибнуть, захлебнуться... Ты был на море? Видел закат солнца, похожий на театральное действо, если не был, то и не родился ещё по-настоящему.

А шум прибоя?... Ты лежишь на песке, а волны, пенясь, целуют твои ноги и откатываются, чтобы уступить дорогу следующим, таким же ласковым и тёплым. Знаешь, это очень похоже на колыбель – шум моря.

– Ш-ш-ш-шшш... Ш-ш-ш-шшш... Ш-ш-ш-шшшш...

Это не пугает, не настаивает ни на чём, не прогоняет – это убаюкивает и любит! Любит по-матерински! Ты – из воды и света, из воздуха и тепла – всего этого у природы полным-полно, чего же тебе ещё нужно?..

Чем ты собрался заполнить другую свою половину? 

Из чего ты создан?!… 

Из чего природа тебя создала…

* * *

После сорока лет к удивлению своему начинаешь замечать, что вокруг тебя гораздо больше ровесников, чем было в дни юности. Каждый из них уже чего-то достиг в этой жизни, и с ними теперь абсолютно нет никаких хлопот, а некоторые даже сделались – на редкость хороши – расцвели, раскрылись как творцы, художники, как личности, наконец. И прёт из них теперь, разбрызгивается во все стороны – такая неукротимая энергия, что только держись!

…Раньше, когда я была помоложе и поглупее, наивно полагала что, вот они – мои друзья – нынешние ровесники. Но времена успели поменяться, а вместе с ними и люди… Немногие из тех с кем было так приятно пропадать, болтаясь ночами напролёт по полубогемным московским закуткам, сохранились в том душевном смысле, который буквально на распашку был вывернут тогда, в дни нашей молодости. Как мало в них осталось от того, юношеского, чистоганного ещё маразма, в котором бесшабашно зависала вся нынешняя логика – словно сбившаяся с верного курса новых технологий выжившая из ума компьютерная программа. Как быстро израсходовали они тот жизненно важный ресурс наивности, жизнелюбия… Что ж поделаешь – такова реальная жизнь, жизнь повзрослевших детей Земли…

Теперь, при редких встречах с людьми из своего прошлого только диву даёшься – куда всё уходит?! Где тот Саша или Паша, которые готовы были все бесценные сокровища души бросить к ногам друга или любимой. Где всё это?…

Если бы люди хоть изредка, хоть иногда озадачивались этим вопросом жить стало бы куда спокойнее, но некогда – некогда забивать отяжелевшую от беспробудных пьянок и забот взрослую, частично поседевшую да поредевшую уже голову. Что за глупость – в зрелом-то возрасте – вся эта ваша сантиментальная чушь насчёт любви к ближнему от которого уже столько пришлось натерпеться – что только пистолет с глушителем или кухонный нож и смог бы разрешить нависшие над вашей головой, ежеминутно грозящие прорваться, как переполненный после ливня сгнивший брезентовый тент, проблемы.

Но самое страшное – то, что многие теперь сочли себя людьми одинокими, глубоко несчастными – сделавшись абсолютно несносными…

Никому и в голову не приходит, что жизнь чудовищно коротка, и мало того, может оборваться в любой момент, совершенно внезапно – хотите вы этого или нет!

Но всего ужасней кажутся мне возведённые временем в степень обыденности частые скорбные сообщения о внезапной смерти ранее мною знакомых или давно известных широкой общественности людей.

Человек, конечно же, одинок – даже, несмотря на непозволительно большое число знакомств. Пусть так, зато, будет кому вспомнить после смерти…

И проникнет вдруг в голову мысль – о собственной…

И знаете о чём начинаю думать я в этот момент – что после моей кончины многие с облегчением выдохнут, потому как приходилось им всё это время быть на чеку, в моём строгом присутствии подтягивать грудь, животы и вездесущие руки, выстраиваясь «по струночке» – СМИРРРРРНО! Вот так…

А некоторым, возможно, ещё очень долго будет не хватать моего придыхания в общей с остальными атмосфере – и голоса, голоса моего никогда больше ниоткуда не донесётся…

И от всех этих скорбных мыслей всё явственней нахожу в себе некое сходство с одной птицей – и фамилия-то моя птичья, и стихов про полёты больше чем достаточно, да и жизненными принципами скорее напоминаю её – нелепую, но на редкость живучую птицу буревестник. 

Немного крупноватая, на совершенно неприспособленных к длительным прогулкам по земле лапках, крепкокрылая птица эта – вынуждена порой забираться в глубокие норы для глубокомысленного созерцания себя – как ПТИЦЫ, да выведения будущего потомства своего – как повод для добровольного затворничества, которому ежечасно грозит страшная опасность – ползают поблизости гады несметные, от неуёмного голода эволюционно огромные, и оттого, совершенно безжалостные к остальным представителям скупой на «торжества желудка» фауны.

Вот и приходится до поры таиться да отбиваться. До поры – когда уже перестанешь вмещаться целиком в бездонную пасть всякого праздного злодея, когда гордо выйдешь из своего убежища да поднимешься высоко под облака, чтобы оттуда самой уже провозглашать приближение опасности бесконечно грозящей тем, другим, не умеющим летать…

Одиночество – вообще тема отдельная!
Одиночество – плотно закрытая изнутри дверь в себя…
Одиночество – высшая степень эгоизма, зашкаливший прибор личного представления о жизни. Анти-гуманитарный взгляд на мир. Больное самолюбие и ещё многое из того, о чём так любят иногда поговорить сами же одиночки.

* * *

На заре своего развития – человек – потеплее закутавшись в шкуру какого-то убитого им животного и взяв в волосатую руку крепкую суковатую палку, отправился в долгое эволюционное путешествие, добывая в пути всё, что могло быть использовано на благо его первобытной жизни.

По дороге он напропалую бил и губил разную тварь, не задумываясь над тем, что останется на земле после него…

Дорога была длиной в целую жизнь, но человек с упорством спешил зачем-то к своему концу. Может быть, он торопился узнать, что там – впереди, что кроется за мифическим концом света. Неужели Свет можно так же просто выключить, как, например, фонарь...

…Человек упорно продвигался во времени всё дальше и дальше. Он уже забыл сладковатый, приторный вкус стекающего от крови свежего мяса, перейдя на консервы, а вместо шкур уже научился носить джинсы и даже смокинг в особо торжественных случаях, но до заветного конца, по-видимому, было ещё далековато.

…Давно отгремели на земле все известные войны, пронеслись многочисленные бури и ураганы, а – конца  – всё ещё не было видно.

– А может, меня обманули? – думал человек, - ведь я уже так долго живу на свете, что совершенно разучился понимать многие вещи... – И он брёл и брёл дальше, повесив голову на грудь и растирая по лицу что-то очень похожее на слёзы, давно немытым кулаком.

Но вот, совершенно неожиданно, в глаза ударил яркий свет, отраженный огромным зеркалом невероятным образом оказавшимся на его пути. Что это было – он так и не понял. А только увидел человек в том зеркале давно уже не бритое усталое лицо не очень приятного существа, одежда которого, от бесконечных скитаний давно превратилась в лохмотья, а в волосатой руке была зажата корявая увесистая палка. Выходит, что он уже дошёл!?… 

Да, действительно, это он – бывший человек. Просто что-то произошло с перехваленным прогрессом. Куда-то всё бесследно исчезло, сгинуло…

Как будто не заканчивается второе тысячелетие, а только теперь всё и начинается…

– А всё равно, хоть где-то там впереди, но должен быть обещанный свету конец?! Где же он? – думал человек, мучительно вглядываясь в отражающийся за его спиной реликтовый лес, с мирно пасущимися на опушке утыканной голубоватыми хвощинами мелкоголовыми гигантами цвета военного камуфляжа.

Всё это очень походило на картину – Начала мира…

…Вдруг человек снова почувствовал неодолимое, ни с чем не сравнимое чувство первобытного голода. Зубы его яростно заскрипели от немедленного желания кого-нибудь убить, чтобы тут же на месте и сожрать, разрывая тёплую ещё плоть, обрамлённую жёстковатой щетиной.

Он вглядывался в отраженную в зеркале даль, и уже не видел в нём перекошенной злобой гримасы лохматой лесной обезьяны. Над головой, которой впервые заходило алое и такое свежее ещё, в этом первобытном мире, солнце………

…Как-то Виктор Ерофеев в одном из своих интервью произнёс, скорее всего, не собственную, но слишком уж шикарную для него самого фразу – точное определение одиночества – «Одинокими людьми, как правило, становятся обыкновеннейшие предатели…»

…Однажды меня в одной компании сравнили с Моцартом. И я, знаете, задумалась, вместо того чтобы обрадоваться«Если вдруг Вас назвали Моцартом, значит, где-то поблизости должен прогуливаться и Сальери» В жизни каждого человека, наверняка, когда-нибудь встречался свой собственный, близкий к мизантропическому фанатизму предатель. Замечу, что в своей жизни уже не раз сталкивалась – словно непримиримые бараны на мосту – со всяческими, разношерстными творчески неудовлетворёнными «злодеями» которых поначалу принимала за несчастных гонимых ото всюду страдальцев, побитых за собственный же, попранный циничными крепкими подошвами остальных бездарей – талант. Но ни один из встретившихся на моём пути «ренегатов» и не предполагал, что непременно станет после моим вечным спутником, моим личным, собственным «чёрным человеком». Знаете, эдаким подпрыгивающим от радости предателем, которые на моём пути возникали весьма часто, и которые всё время стремились, не имея за душой и Божьей искорки, напакостить мне в моих творческих начинаниях. Это и про них Борис Пастернак однажды сказал: «таким – никогда не стать поэтами…»

…Они и не были ими никогда!

Ну, вот и ответьте мне, какая же «мелочь» сможет, так вот, запросто, простить вам все свои прошлые пакости?! Нет, такое – просто невозможно. Ну а тем более – если вы ещё и обладаете величайшим для понятия мелких людишек благородством, да к тому же ещё и женщина – и женщина красивая… Ведь если верить Льву Алексеевичу Толстому – мы и любим-то людей за добро, которое делаем, а ненавидим за зло, которое им же и причиняем – то есть – не можем под час простить другим их талант, их добро, их успехи.

…Жестокой, низменной душонке
С – БОЛЬШИМ – непросто примириться,
Её сознание – потёмки,
В которых можно заблудиться.
Всё любит. Только в одиночку…
И твёрдо знает – эту меру,
А благородства оболочка,
Ей велика, не по размеру...
Вся глубина сердечной смуты,
Вся высота духовной мысли
Ей неприятна почему-то,
Ей, почему-то, ненавистна.
И мелочность свою лелея
Куражится над благородством,
Ведь с точки зрения пигмея –
Большое кажется – уродством…

Кто-то, шибко любознательный, вычитав в сведениях об авторе напротив моей фамилии – «поэт, философ, эссеист…» – иронично поинтересовался: «А что, ты разве заканчивала филфак?!»

Смешные люди…

Ну, разве можно обучить с помощью – да хоть какого угодно «фака» – философии, равно как и жизни?! Философия – это, прежде всего, удел каждой личности в отдельности, правда – у одной личности она созидательна, у иной – разрушительна, но в любом случае философом научиться – быть – нельзя, им нужно заранее родиться, состояться ещё задолго до появления на свет, гораздо раньше самого зачатия! А уж – философ вы или нет – время рассудит…

* * *

…Ещё на первом курсе я попыталась, очаровавшись подаренной ненаглядным моим Йоханнесом книгой о загадочном Велимире Хлебникове, по-своему подойти к форме размышлений о гениях. А работа – моя письменная работа по современному русскому языку, рецензия на которую была таковой: «Несомненно – работа эта, как эссе, сделана удачно, но, к сожалению никакого отношения к теме «контрольной» не имеет!» – до сих пор просится из наглухо закрытого стола, стучится ночами, бьётся чуть пожелтевшими бумажными крыльями рукописи, и не могу, не смею больше держать её взаперти…

Поздней осенью, когда особенно гомонили птицы, выбирая своих вожаков, в скромной семье естественника-орнитолога родился совсем необычный ребёнок…

Может быть потому что первыми в его жизни звуками стали голоса птиц в большом количестве живших в их доме и возле него, а может потому что любовь к птицам была заложена в новорождённом генетически, а только сильно потом отличался этот удивительный мальчик от своих сверстников.

Странной тихой грустью веяло из больших светлых глаз, мечтательно обращённых у Небесам словно уже отразившихся однажды в них своей Божественной ясностью.

Казалось – он только и ждал того восходящего потока свежего вольного ветра, который подхватит его, давно уже готового распахнуть навстречу свои большие трепетные крылья чтобы улететь куда-нибудь подальше от людской суеты и никчёмности. Птицей был рождён Он – и лишь о Небесах были все его мысли, о вольности стремительного порыва, о безграничной свободе во всех проявлениях её…

Ребёнок этот – был очень не похож на других.

Ему было непонятно – о чём вечно спорят эти невозможные, посторонние, чуждые ему такие безнадёжно взрослые люди?! Ему было понятно – о чём пересвистываются птицы весной – он знал их язык с самого своего рождения и даже пробовал писать на нём после… И хотя не всегда был понят – безусловно оставался очень любим. Всё в доме относились к странному существу с нежностью – бережно, с неким опасением за его тонкую организацию хрупкой экзальтированной птахи с крохотным, сильно и неосмотрительно часто бьющимся сердечком.

Безусловно, та внутренняя свобода, которой этот необычайно странный человек обладал импонировала окружающим: она никому не мешала жить, не связывала тесными узами «слова» – это как раз был тот самый случай, когда человек жил для всех и со всеми вместе! Разве сможет помешать или стать невыносимым дополнительный глоток свежего воздуха?! Разве могут раздражать поющие взахлёб соловьи по весне от переизбытка чувств падающие замертво на не до конца ещё прогретую солнцем землю…

…О чём поёшь ты, птичка в клетке?
О том ли – как попалась в сетку?
Как гнёздышко ты вила?
И как тебя с подружкой клетка разлучила…

Ранняя поэзия Велимира Хлебникова отличалась от более позднего периода юношеской, не оформившейся ещё восторженностью и лёгкой грустью, так присущей и самому автору – Хлебников «носился» со своими мыслями чуть выше голов его современников и оттуда, с высоты птичьего полёта призывал, нет, скорее приглашал в заоблачные выси всех, живущих поблизости, но ВСЕ были просто не готовы – они оказались обычными прямоходящими и не могли с такой же лёгкостью последовать примеру парящего Велимира, который в свою очередь был недоступен и всеобщ, явно опережая умом только что начавшийся ХХ-й век которому было уготовано много кровавых и беспощадно-бездарных лет.

А к тому времени уже подросшая птица ВЕЛИМИР паря над хаосом воспевала всемировое равенство и счастье:

…И я свирел в свою свирель,
И мир хотел в свою хотель,
Мне послушные свивались звёзды в плавный крутежок.
Я свирел в свою свирель, выполняя мира рок.

Никто даже и не мог предположить, что этот задумчивый человек – предтеча новой эры – эры оголтелой виртуальности, того, что никак не вписалось бы в понимание мира самим Хлебниковым хоть он и старался изо всех сил поверять Гармонию Алгеброй.

Но в то тревожное время всё ближнее от Велимира Хлебникова человечество было обеспокоено совсем иными заботами – что им было за дело до какого-то там одинокого мечтателя, когда все кругом напропалую сами день и ночь мечтали о Свободе, Равенстве и Братстве, перетекая умами из одного могучего кружка в другой ещё более существенный, восторгаясь пламенными речами новоявленных «миссий» и «пророков», не обращая никакого внимания на нравственные предостережения служителей культа о надвигающейся на всех катастрофе, рвались всем телом, горячим и сильным, вперёд, к своим взбалмошным кумирам развеивающим по земле свои вольные идеологии, растоптав по дороге во всеобщем гаме и суматохе свои казалось бы – такие отчаянные души…

К великому сожалению и самого Велимира Хлебникова не минула эта злая участь, великая напасть, и он, наивный, решив что это и есть – НАЧАЛО НОВОЙ ЭРЫ – с головой погрузился в тягучую пучину праздных свободомыслий, подхватив красную тряпку революционного безумия, чуть не обманувшись, как и многие, её псевдо-пророческой окровавленностью.

На общем фоне других гортанно-дерзких «буревестников» свободная птица ВЕЛИМИР парила, не задумываясь о личном покое, парила по обыкновению чуть выше остальных, рискуя сделаться лёгкой добычей циничных ловцов человеческих душ.

…Собор грачей осенний,

Осенняя дума грачей.

Плетня звено плетений,

Сквозь ветер сон лучей.

Бросают в воздух стоны

Разумные уста.

Речной воды затоны

И снежный путь холста.

Три девушки пытали:

Чи парень я, чи нет?

А голуби летали,

Ведь им немного лет.

И всюду меркнет тень,

Ползёт ко мне плетень.

 НЕТ!

И страшно, что за каждым очарованием почти всегда скрывается обман. Нельзя всё время только очаровываться, нужно прежде всего уметь видеть перед собой не только название СВЕТА, а и его истинное происхождение, и ни в коем случае не путать единую электрификацию России с Божьей искрой гениальности, которую никак не сможет заменить вольфрамовая нить безумно наступающего прогресса, ну, а тем более идти на поводу озарённости одного, хоть и самого «человечного» человека, по воле которого и вспыхивала в отдалённых медвежьих уголках великой Державы искорка в шесть подслеповатых свечей и которую так же легко после могли отменить, изъять, притушить, обрекая народ свой блуждать впотьмах вечно. И вот тут птица ВЕЛИМИР первый раз за всё это время задумалась, развернулась и полетела одна, совсем в другую сторону остерегая на лету тех, кто ещё не распознал БОЛЬШОЙ БЕДЫ на своём пути.

…Когда над целой Страной
Повис смерти коготь?
Это будут трупы, трупы и трупики
Смотреть на звёздное небо,
А вы пойдите и купите
На вечер – кусище белого хлеба.
……………………………………
Спасайте тех, кто поседели!
Волга всегда была вашей кормилицей,
Теперь она в полугробу.
Что бедствие грозно и может усилиться –
Кричите, кричите, к устам взяв трубу!

Звонкоголосое пение сменилось хриплым, надсаженным криком о помощи, одиноким призывом к справедливости, возмездии для тех кто так безнравственно решил обрезать перья самой Свободы. И вот храбрая птица ВЕЛИМИР сама начала призывать и других взлетевших следом к объединению в светлые стаи совершенного содружества.

И совершенно напрасно кто-то считает, что время было такое, когда люди сами решали – становиться им пламенными борцами или нет. Это сначала – прилетали издалека такие – что могли поведать о лучшей доле на земле. Что умели утешить одним только горящим взором, текущим поверх голов, имели право заявлять себя на роль ПРЕДСЕДАТЕЛЕЙ ЗЕМНОГО ШАРА!

…И замки мирового торга,
Где бедности сияют цепи,
С лицом злорадства и восторга
Ты обратишь однажды в пепел.
Кто изнемог в старинных спорах
И чей застенок там на звёздах,
Неси в руке гремучий порох –
Зови дворец взлететь на воздух.
И если в зареве пламён
Уж потонул клуб дыма сизого,
С рукой в крови взамен знамён
Бросай судьбе перчатку вызова…

Так и кружился, без устали призывая к осознанию и пониманию истины Свободы, соглашаясь быть впереди, вести за собой, но только тех, кто верил в его слова, было не так уж много, да и чужая гениальность раздражала. Таков уж путь СЛОВА – с чего начинается жизнь тем она и заканчивается…

…Шагай по морю клеветы,
Пружинь шаги своей пяты!
В чугунной скорлупе орлёнок
Летит багровыми крылами,
…………………………………
Черти не мелом, а Любовью,
Того, что будет чертежи…

Вот так и жила птица ВЕЛИМИР, летая над грешной землёй, разгоняя словно мух сонных тягучие мысли скорбящих по Райским кущам, обещая кущи иные, лишь изредка приземляясь для того чтобы набить подушку для временного короткого ночлега своим скомканными мыслями, пришедшими за день в голову, чтобы ни одна после не ускользнула в открытый космос, пока птица будет отдыхать от вечного своего полёта на жёсткой скамье бегущего по рельсам вагона.

…А что до тех, кому пытался поведать все тайны мира Велимир Хлебников – они погалдели, поорали, да и разошлись с наваленных впопыхах ими же самими баррикад чтобы продолжать свою обывательски примитивную жизнь: кто в пекари, кто в лекари, а кто и в прокуроры…

А уставшая птица ВЕЛИМИР так и не смогла сложить крыльев – надсадно досадуя о напрасных жертвах стала воспевать она жизнь дальнейшую, мирную, потому что если всё время кричать – голод – будет голод, а если повторять хлеб – будет и хлеб! А что на самом деле по настоящему может взволновать истинного художника – только природа, история – природа речи и история народов! И вот теперь голос Велимира Хлебникова действительно зазвучал, окреп как будто после тяжёлой простуды вернулась откуда-то сила продолжать жить и влажно потёк по поверхности изуродованной междоусобицами, и враждою земли тихим, но широко разливающимся потоком, местами выходя из своих устойчивых берегов и смешиваясь в необъятными небесами. И снова стали отражаться в зеркальной глади этого чистого потока мужественные лица наших предков, наши великие корни, наша Русь! И казалось, что снова можно было увидеть на пологом берегу разноситцевый весенний хоровод, услышать песни протяжные словно дым ночного праздничного костра разведённого в честь старины Перуна – доброго Бога древних славян, о котором чуть было не забыли о всем этим переделом собственности.

Но по ослабели лёгкие крылья странной птицы, по обтрепало их время и массовое сознание, по опалил их жестокий пламень красных знамён. Да, многие сгорели заживо неразумно пальцем посвятив всего себя этому торжеству зла – чьёй-то единоличной забродившей в болезненном воображении идеологии.

Его глаза, в прошлом таящие в себе странноватую тихую грусть, теперь выражали лишь недоумение. И искорка панического страха порой вспыхивала в них по ночам, жарко тлея до бледного немощного утра – да так мучая, что после приходилось заливать этот жар слезами горькой обречённости от предчувствия приближающегося КОНЦА…

И хотя звенит за окнами ночной сверчок, зовёт сорваться с мягкой еловой лапы седоголовая сова, но сидит тихонечко без малейшего шороха и движения подбитая влёт грязным комом неправды грустная птица ВЕЛИМИР и уже никуда не спешит, не стремится, не хочет – странно и страшно теперь даже допустить хоть самую малую мысль о далёком синем небе, о свободном полёте, о себе самом…

…………………………..

…Белые крылья сломав,

Я с окровавленным мозгом

Упал к белым снегам

И терновника розгам.

К горным богам пещеры морской,

Детских игор ровесникам:

«Спасите! Спасите, товарищи!»

И лежал закрыт простынёй

Белых крыл, грубо сломанных оземь…

………………………………….

Остались торчать из ссутуленной спины лишь острые лопатки атавизмом всей его прошлой жизни. И какая это теперь птица – один профиль и выдаёт бывшие черты пернатого путешественника. Забившись в самый тёмный и недоступный для солнечных лучей уголок, наблюдает одинокий подранок так и не сумевший найти себе на этом свете пары, за хиленьким счастьем людишек и уже ничему не противится и совсем никого не винит, только грустно смотрит на дверь, напрягая выцветшие от долгих боли и горя глаза – всё ждёт ЕЁ – свою последнюю любовь, а ОНА не очень-то торопится – видно хочет помучить подольше…

Куда уж ещё…

Но ОНА – его невеста – ещё очень молода и резва, даже моложе чем хотелось бы. ЕЁ очень легко узнать – ОНА всегда в белом, как и положено быть невесте, а коса на плече – так это просто ещё домой не заходила после очередного своего покоса, чтобы сбросить её там. А может у неё вовсе нет своего дома?! Сирота… Ну, тогда тем более – вместе будет веселее сиротствовать.

Скрипнет в старой баньке покосившаяся дверь, стукнет о крышу сухая вылущенная осторожным бурундуком шишка, вздрогнет сердце, задует свечку внезапным налетевшим из тёмного угла страхом… Сколько ещё ждать… Наступит новый близорукий день – и всё опять повторится…

……………………………………………………………………………………

А вот тут вполне можно рассказать и о людях – с самого начала моего стремительного взлёта углядевших во мне настоящего поэта…

…С Валерой Краснопольским меня познакомила моя приятельница. Как-то раз, когда я сидела дома и действительно скучала, она позвонила и пригласила меня на юбилейный вечер Валерия Липовича. Я тогда понятия не имела, кто такой этот – другой не тот который знаменитый режиссёр, Краснопольский, но приглашение на всякий случай приняла. И вот впервые оказалась я в Центральном Доме Литераторов. Первым делом прошла в пустующий пока ещё зал – для того чтобы немного поосмотреться да выбрать себе местечко поудобнее. Выбрала. Присела. Потом только обратила внимание на то, что ряд был четвёртый, а место восемнадцатое – дата моего рождения! «Опять космическая система координат вмешивается» – подумала я, но в целом вечер прошёл без мистических происшествий, впрочем – немного вяло, ну а как ещё могут проходить юбилейные вечера «нережиссёров»?!…

После основной, торжественной части, мы всей честной компанией отправились на банкет, в плавучий ресторан «Александр Блок», вот там я впервые и столкнулась с живыми «классиками» современной литературы! Меня сразу же приметили, закружили в хороводе внимания, стали расспрашивать сразу все обо всём сразу, а после вполне торжественно подвели и представили известному писателю, историку Игорю Волгину. Он-то как раз и предложил мне поучиться в Литературном институте, а для начала, походить на – его семинары.

О, про «хвалёные» семинары Игоря Волгина стоит рассказать поподробней.

Хвалёными я их здесь называю по той лишь причине, что по окончании каждого – нужно было весьма и весьма лестно отозваться о самом мастере: обязательно похвалить его за исключительную способность проведения таких вот незабываемых семинаров, за личный вклад в литературу, за талант, за Достоевского которому просто – свезло-таки – что им теперь лично занимается – САМ – Игорь Леонидович. (Ну и конечно – за красоту.)

За последнее – нужно было похвалить, как минимум, трижды, после чего семинар обычно и заканчивался, не смотря на остальных, обойдённых преподавательским вниманием, напрочь «увявших» за несколько душных часов от сидения на жёстких стульях, семинаристов.

…Я вообще с трудом могу себе представить Игоря Волгина в качестве богобоязненного человека или борца за какую либо идею – абсолютно индифферентный гражданин – ни Богу свечка, ни чёрту кочерга, ни малейшего безумия во взоре, ни пламенных речей на устах – даже рассердиться-то как следует не умеет, а, смотрите-ка, взялся за сугубо частное дело – безумие Достоевского – да так, что того гляди сам вот-вот запричитает, запишет психоделические романы-триллеры, запроводит параллели из полюбившегося классика про неудавшуюся личную жизнь. А впрочем, какое мне дело до чужой безнравственности, когда – на всякую чистую девушку тот час же набегает с десяток «Свидригайловых»…

Когда же и у самого Игоря Волгина в семейной жизни наступил полный регресс, мы с однокурсниками после одного неприятного происшествия с любовником его же собственной, выходит что абсолютно напрасно выпестованной жены, навещали своего эфемерно-лучезарного мастера уже совсем в другом институте – имени Склифосовского. Вот тогда-то и обнаружилась полная его неприспособленность к семейной, как впрочем, и жизни в целом.

Таким хилым духом людям как Игорь Волгин нужно дружить с такими женщинами как, например, – я! Да даже без всяких примеров – именно с такими… Но все эти инфантильные учёные мужи, только и знают, что водят, себе же во вред, бесконечные хороводы с «любимчиками» из числа бездарных подхалимов и сереньких по-бабьи расчетливых студенточек-провинциалочек, которым кроме Москвы с её заманчивой жилплощадью в центральном округе, «переделкинских» дачек (кстати, о дачках! И меня несколько неопределённых раз зазывал Игорь Леонидович с робким предложением, – наконец-таки посетить писательский дачный посёлок!), а порой и доходного местечка в образе Зама, а то и (Боже упаси от подобных перемен!) – преда, пришедшей в полный упадок какой-нибудь писательской формации, больше ничего не бывает нужно от умненьких, долгими бессонными ночами натасканных на классику, начитанных мужчин. Наивные…

Ну что ж?! Каждому своё!

Поэтому я даже перестала обращать внимание на эти его вопиющие на мой взгляд выпады по поводу слишком уж очевидной «русскости» отдельных моих стихов… Да ещё при поддержке приглашённого на моё же обсуждение Димочки Быкова, который там же и обвинил меня в излишнем национализме.

Это я-то…

Я, вообще-то, если угодно, местная – и готова с неженской яростью защищать свою территорию, горячо вступаясь за всякую полюбившуюся с детства малость, пылинку на старом книжном шкафу – это  им – «не очень русским» – непонятны ни тот призыв, ни боль, ни другие человеческие отзывы и выпады метущейся души, ведь на самом-то деле всё очень легко объясняется: если бы вот тут, сейчас, какой-нибудь калмык или бурят затянул свою протяжную-акынскую, думаю, что не многих тронули бы чудные переливчато-гортанные звуки воспевающие красоты бескрайней степи или розовеющего в предрассветной дымке нагорья, хотя, при этом, никому из слушающих ни чуждо понимание красот диких нетронутых цивилизацией мест, но не тронули бы все эти песнопения никого, не потрясли до глубин и всё, потому что слушающий – не бурят и не калмык – как, в сущности, и не русский, судя по ненависти к строкам в защиту задавленной праздными словесами России! 

Как же такие вот выкормыши, вроде Быкова, будут, если конечно не «свалят» по случаю очередного военного коммунизма куда-нибудь в неведомые дали, смотреть в глаза соотечественникам спустя какое-то время? Чем будут мотивировать свои молодецкие вопли о «никакой России» – России – что как ни назови – «ей всё едино, всё сойдёт?!» Как оправдаются, поменяв публицистическую ориентацию перед Историей за столь явно выраженную мимикрию, в виду внезапно очнувшейся общественности, защищающей своё отечество, когда оно и само уже очухалось, воспрянуло, поотрясло прах тоталитаризма со стоп своих, приготовившись к созидательному труду на своих просторах?! А, впрочем, какое дело огромной стране до по-журналистски забористо тявкающей жидконогой шавки, отожравшейся, заплывшей, не благодарной, как всё некачественное в природе…

Не пожелали принять мою правду в институте…

Вообще, если подойти к вопросу «о чести» вплотную, тут можно укорить, как, непосредственно Игоря Волгина, так, и многих из числа институтских преподавателей, в довольно низкопробном мастерстве улавливания Гения на слух – прежде всего: в весьма неказистых и подловатых любимчиках, за редким исключением девушек, которых я здесь не обсуждаю, хотя последние, зачастую, отвратительны и на вид…

*

Так ещё один из его выродков-выпускников, имбициловидный самописец – Вадик Степанцов. Трудный случай! Куртуазность оного – примитивна и бездарна, как и тот гумус на котором был взращён этот маменькин, с колбасными пальчиками и свиньими глазками, сынок, с такой огорчающей потерей слуха, словно после оглобли или завышенной дозы антибиотиков во время лечения пневмонии.

Мне всегда удавалось привлечь внимание подобных персонажей, и почти каждый раз, избегая меня как чумы, ускользали они от моего прямого вызова на общение в обмен на их заинтересованные взгляды сквозь толпы несуразных поклонников и полупьяных девиц. Ну что ж!? Боятся – значит – уважают, понятно таким ублюдкам от литературы моё женское право встречать их трусливые взгляды напрямую – без обиняков – в лоб, так, как они сами могли бы только мечтать в развращённом пошлой доступностью, своём разухабистом воображении, да не про них мои восторженные отклики…

А впрочем, что это меня так разобрало?! Обычный ход! Большинство преподавателей, да чего там – сам ректор, нет-нет, да и – если не хватает уверенности в себе и в своих попытках воздействовать на умы, начинали заигрывать с отпетыми холуями, бездарями и второсортным хамлом из надоедливой, тягучей серой массы учащихся, дабы прослыть своевременными, поощряющими и понимающими современную молодёжь – как никто…

Правда, один раз, Игорь Леонидович всё-таки соизволил признаться в присутствии остальных – что книжка моих стихов, которую я давала ему для подробного ознакомления перед обсуждением на семинаре, и которую он, как и всё в своей рассеянной интеллигентской жизни, второпях забыл дома – так и осталась лежать раскрытой в самой сердцевине на прикроватном столике – как выразительнейший комплимент моему таланту!…

...Ректору я уже ничего не стала объяснять...

Как можно слушать мастера который не имеет даже приблизительного представления о многих интереснейших в мире вещах, который ничего не знал даже о мангровых рощах, и уж точно не подозревал о экзотических страстях, и от которого я – также как и от предыдущего «филодуя» – просто-напросто сбежала... Это был уже повторный случай. Рецидив!

Но произошло это гораздо позже того юбилейного вечера.

…В ту ночь в плавучем ресторане, как в «Ноевом ковчеге», были и другие – кстати – мой ненаглядный Йоханнес, правда, я о том не подозревала…

Были там и поэт Валерий Хатюшин, с которым я в первый же день нашего знакомства умудрилась сильно разругаться по поводу его, – на мой взгляд, не совсем искреннего стихотворчества, – да так сильно, что, казалось, встреть он меня где-нибудь в тёмном переулке «без охраны» – убил бы даже скорее, чем признался в собственной осторожной любви, которая нет-нет, да и вспыхнет порой в его грустных, с небольшой хитринкой глазах; и Александр Бобров, вставший, на моём поэтическом пути долговязой верстой-указателем правильного направления; композитор и исполнитель собственных произведений Владимир Патрушев, который успел уже написать не один десяток песен и на мои стихи, и ещё кто-то жутко известный и грамотный… (Думала ли я тогда, что коллеги по цеху поставят меня в один ряд с Татьяной Глушковой – бывшей женой Валерия Хатюшина, а Александр Бобров, когда-то воспрепятствовавший моему принятию в Союз писателей, позже, с грустью выслушает отчёт перевыборной комиссии, о моём назначение в бюро поэтов московской писательской организации на должность заместителя председателя секции, которой он долгое время руководил...) Одним словом, я определённо «засветилась» в этой любопытной тогда для меня среде, не осознавая до конца всей значимости этих мимолётных встреч…

…Это потом уже – когда я получше разузнала всю эту разношёрстную пишущую братию, когда стала вхожа в различные писательские учреждения, когда лично перезнакомилась почти со всеми представителями этих вечно враждующих правленческих кланов – сделала для себя кое-какие выводы…

Но ещё неприятнее стало от увиденного – как же все эти люди умудряются ещё сохранять человеческий облик при такой змеиной сущности?.. 

Как любят они назначать себе в «кумиры» – из числа ещё больших мерзавцев, чем сами. Как могут, они, ежедневно улыбаясь в лицо своим коллегам по организации, плевать им же вслед желчью чёрной зависти от собственного же бессилия и глупости, в ожидании их счастливого исхода из правления или на худой конец – несчастного случая в личной жизни?! Как спят они после грязных, бесконечно обличающих якобы в нечистоплотности нравов, бездарно написанных, при безжизненном тлении воспалённых от длительного пьянства глаз, собственноручных своих гаденьких статеек? Как после живут, ходят по земле – со всей этой дрянью за пазухой. Непонятно. Непостижимо и мерзко, как при виде выползших к роднику землистых, подслеповатых от прямого солнечного попадания в холодный слюдянистый зрак, бледнобрюхих жаб.

*  * *

Настоящим откровением стало наше, не лишённое романтичности, знакомство с отличным тамбовским парнем, весьма незаурядным человеком – Денисом Плуталовым…

 …Мы познакомились с Денисом в Славянском культурном центре, на одном литературно-музыкальном вечере, в программе которого оба принимали участие. Занимавший в то время пост секретаря секции поэтов на Большой Никитской – Олежка Кочетков порекомендовал меня ведущей того вечера, как молодую, талантливую поэтессу. Всё банально и внятно. Но последовала за тем череда странных встреч и предложений, и стала вдруг проясняться картина моего реального, стремительного взлёта. Славный человек – Олег Кочетков…

Денис казался совсем ещё молодым человеком – кудрявый юноша в очках, внешне очень похожий на немецкого композитора Густава Малера – он тогда ещё доучивался в музыкальной Академии имени Гнесиных. Но после, весьма успешно закончив своё обучение и тем не менее так и не найдя себе работы в Москве, собрал свой нехитрый скарб, да и укатил в Америку…

И лишь по ночам, звоня из далёкой Северной Каролины, восторженно декламирует мои, переведённые на английский язык строки, возведённые теперь уже в степень шекспировского слога, да наскоро сообщает о своих новых встречах, сногсшибающих планах и личных успехах, а я с грустью вспоминаю наши с ним восторженные беседы – о прекрасном – о музыке, поэзии, любви, наше всенощное бдение за компьютером, долгие, утомительные часы, проведённые за исправлением моих сногсшибательных ошибок в пределах правописания, за высокими бокалами холодного пива и жареными сухариками, которыми так аппетитно заедали наши горячие беседы…

…Сейчас Денис далеко…

Мне порой очень не хватает его горящего взора, темпераментных, приправленных острыми шутками и блистательными афоризмами, рассказов о чём-нибудь несущественном для меня, но всегда с интересом выслушанным… Не хватает его прямого, без идолопоклоннических ужимок обожания, преклонения перед моими талантами и – конечно же – красотой.

Всегда необходимо иметь возле себя страстного знатока и ревностного хранителя – на память – величайших, культурных ценностей. Сколько километров плёнки отмотали мы душными летними вечерами, прослушивая лучших музыкантов Европы. Сколько нового для себя открыла я, вслушиваясь в дивное исполнение всемирно известных произведений звёздами мирового пианизма…

…А ещё, мы очень любили помечтать о будущем, то и дело подбадривая друг друга: что коль звёзды однажды встали над твоей головой насмерть – тут уж ничего не поделаешь, быть по сему!

Я благодарна судьбе – за то, что она подбросила мне чудесный случай – быть одним из лучших друзей этого одарённого во всех отношениях человека: пианиста, музыковеда, члена различных музыкальных обществ имени ужасно известных у нас и за границей музыкантов, и много чего ещё… 

Поступив в аспирантуру Школы Искусств Северной Каролины, сейчас он получает степень магистра и параллельно с этим создаёт литературоведческое исследование моей поэзии. Денис вообще частенько проговаривался что из русской поэзии – в отрыве от родины может читать только Ахматову, Пастернака да Журавлёву – как наиболее понятную…

На экзамене по английскому, как второму языку – «Его-Моя» работа заполучила высшую оценку «А», и по 75 очков за перевод стихов, ну и за само «журавлёвство», то есть за талант написания этих самых стихов. Рецензия его преподавателя Элизабет Скленар была таковой: «Денис, я поистине наслаждалась встречей с этой поэтессой, благодаря вашему исследованию и переводам. Вы хорошо потрудились, чтобы дать почувствовать нам, читателям, вкус невероятного русского таланта, который без вашей помощи в Америке не мог бы пробить дорогу к читателю». Правда, одолев переведённый Денисом отрывок о Москве из моего стихотворения «Я – Маяковский!» Элизабет Скленар так не смогла уяснить себе, как можно что-то любить до хрипоты, а ещё, как может незамужняя многодетная русская поэтесса на русском же автомобиле доехать по российским разбитым дорогам из Москвы до Петербурга для того лишь, чтобы взглянуть на белые ночи…

…Этот труд, пожалуй, даже можно назвать – значительным!

Денис добросовестно перевёл на английский язык больше десятка моих стихов, и теперь вся Северная Каролина, а частично и другие англоязычные племена, могут наслаждаться моими пламенными строками, приводящими в трепет чувственных в большинстве своём пока не замужних – и поэтому только бездетных американок. Причём фамилию мою они там, в своей Каролине, толком выговорить не могут и поэтому произносят её не иначе как – «Crane», что в переводе с английского – журавль«…самое трагичное пернатое мировой литературы…» – как однажды в Москве написал в своём предисловии к стихотворному сборнику один хороший поэт – другому, «…не учился лоциям – он уже умел, с рождения знал – как найти своё гнездо на другом конце земли.»

Вот видите, спустя какое-то время – взошла, засверкала моя звезда над головами всех этих людей, с которыми свела меня странная моя поэтическая судьба, а если угодно, и – Александр Блок…

Да, уж если звёзды встанут над головой насмерть – никуда от этого не деться – непременно попадёшь под звёздный дождь!

* * *

…На самом деле мои стихи уже давно вполне самостоятельно обходятся и без своего создателя. Живут среди людей независимо, собственной жизнью…

Как-то в пятом классе моя дочь – выучив наизусть пару стихов о Москве, прочитала их на уроке по Москвоведению, получив при этом «Отлично», и когда, ненавидящая меня за неподчинение неписаным школьным правилам Ксенина учительница узнала, чьи были стихи – оказалось слишком поздно, оценка уже была проставлена в журнале…

Позже, в институте, на собеседовании перед вступительными экзаменами Сергей Есин, засомневавшись было в моих способностях, особенно заострённо уточнил после прослушивания программного стишка: «Ну, хорошо, а талант где?…»

Зато в дальнейшем, мои хорошие приятели – однокурсник Лёха Бойко и заместитель декана заочного отделения Саша Великодный, (с авторского ведома конечно) украсили свои дипломные работы десятком моих легкомысленных произведений – и снова «отлично!» И можно ещё сколько угодно привести подобных примеров…

Боюсь, если прямо сейчас начать припоминать кого-то из своих институтских друзей, это займёт много впустую потраченного времени и зряшнего перевода бумаги, потому что из большинства на выпуске так ничего путного и не вышло.

Почти всё мои бывшие сокурсники получив, наконец, долгожданные литинститутские дипломы, так впоследствии никем и не стали, а гонору-то было на начальном этапе – как у Льва Толстого к концу жизни. Но вот про одного из моих институтских приятелей – Сашку Чистякова – нужно непременно порассказать и обязательно во всех подробностях…

Так вот, сразу же, на первом курсе, в меня сходу «врезался» шустрый черноглазый хлопчик. Он моментально внедрился в мою свободную жизнь и заполонил своим подобострастным вниманием всё незанятое пространство вокруг меня. Он водил меня по разным домам творчества, где порой, мы умудрялись пропить неприлично большую сумму казённых денег, а после, шумно вывалившись на улицу, блуждали по промёрзшей насквозь Москве, подолгу застревая для того лишь чтобы откупорить одну-две бутылочки горячительного в уютных заснеженных двориках в поисках дальнейших приключений на свою, продрогшую за ночь задницу.

А ещё мы, вплоть до самого утра могли протанцевать в каком-нибудь из ночных клубов, причём, всякую последующую ночь – в очередном!

У него было полным-полно всевозможных – нужных и не нужных знакомств, т.е. людей, имеющих хоть какое-то отношение к искусству и литературе. Мы постоянно ходили по всяким банкетам и приёмам, пили шампанское и бурно общались с интересными людьми нашего сумбурного времени. Сашка очень компанейский человек: в меру ретив, в меру ревнив, не глуп, и стихи пишет, и прозу… Но вот в мои любовники ему попасть так и не сподобилось… Слишком много он на себя по началу взял по наивности – недооценил и моих возможностей тоже. По-мужски, деловито перешёл от слов к делу и… сразу же на следующий день потерпел фиаско на этом, казалось бы, благодатном для себя поприще…

Спалил «шкурку» раньше времени – а вся моя снисходительность досталась потом другому Ивану-царевичу… Видно, не всем дано вот так сразу слиться со мной в едином порыве страсти. Видно, не угадал он во мне с первого взгляда крупного хищника на мягких кошачьих лапах, вот и попался на закуску доверчивым птенчиком-подростком.

Нет, я ничего против подростков не имею, просто нужно соразмерять иногда свои подростковые возможности с моими вулканическими потребностями – только и всего.

Так, на будущее, для остальных!
– А вот приятель у него действительно был ничего, – целовался здорово…

…Погуляли мы с Алексашкой, погуляли, да и разошлись по-хорошему всяк в свою сторону – ни на что не обижаясь, никого не обвиняя при этом.

Всё бы ничего, но никак я не собиралась разводить любовные интрижки – ни с сокурсниками, ни дай Бог, с профессурой – совсем иные у меня были планы…

Когда я случайно в метро или на каких-либо презентациях встречаю А.Ч., ловлю себя на мысли, что он всё ещё тихо надеется на некоторую мою снисходительность…

*  * *

Довольно забавная встреча произошла у меня позднее с другим Александром – Александром Ткаченко!

…С годами – приобретя абсолютно нулевой и довольно безрадостный опыт выкарабкивания из-под оглушительных обвинений удачно сфальсифицированного в отношении меня следствия, я решила завести дружбу с директором ПЕН клуба и идейным защитником осуждённых писателей, жёстким прозаиком и на удивление хорошим поэтом – Александром Ткаченко.

Правда о том, что он хороший поэт я узнала уже от него самого, когда он лично презентовал мне несколько своих книг. А до этого я лишь слышала о нём от своей знакомой несколько неприличных любовных историй, связанных с блестящими «перспективами» юных писательниц.

Одним словом, взяла я у той своей знакомой его телефон и позвонила. Он моментально согласился встретиться со мной, а поскольку мы и живём недалеко друг от друга, то и встретиться решили у него дома. Могу вообразить что подумал про меня председатель ПЕН-клуба?! Но ничуть при этом не смущаясь, я прикатила на своём автомобиле к нему в гости. Сначала он весьма галантно принялся ухаживать, бесконечно восхищаясь моей красотой, а после чашечки кофе решил перейти к действию… Но мне не этого нужно было от знаменитости. Я попросила Александра, так он позволил к себе обращаться, показать мне что-нибудь из последних своих произведений – что-нибудь прочитать вслух для начала. Он сперва даже испугался – уж, не сумасшедшая ли я случайно, но пристально вглядевшись в моё спокойное, достойное кисти Леонардо лицо, послушно взял с полки книгу и принялся рассказывать о своей работе над ней.

Книга была о футболе…

Я, вслушиваясь в добротные мужские интонации, вдруг отчётливо представила себе давно минувшие 70-е, и то, как мы с отцом частенько захаживали на любимый краснопресненский стадион «Локомотив», где сдирая до крови локти и голени, в поту и матерщине носились по огромной плоскости выдранного с корневищем сбитыми до ногтей бутсами травянистого поля перепачканные игроки, и сидящие на трибунах орали как ненормальные что-то совершенно невнятное и неприемлемое для моего детского разумения, но, помню было жутко интересно, хоть не имела я даже малейшего представления о правилах этой гладиаторской игры – футбол…

…А Ткаченко, оказывается, достаточно хорошо разбирался в этом – сам долгое время играл. Он и сейчас ещё иногда позволяет себе пробежаться в спортивных трусах по футбольному полю и забить пару голов в ворота противника. Мо-ло-дец! Вот только я ему подвернулась несговорчивая...

Так просидели мы, склонившись над книжками примерно с час, а после я стала торопливо собираться. Александр весьма неубедительно попытался противостоять этому, обвинив меня в чёрствости и несоответствию своему прямому предназначению… Я была непреклонна… Он начал «дуться»… Тогда, попробовав отшутиться, при этом надевая туфли на высоких тонких каблуках и сразу становясь на две головы выше нерадивого Казановы, сказала:  «что раз я так низко пала в его глазах, постараюсь теперь подняться как-нибудь…» Но Александр Петрович юмора не понял и на этот раз уже окончательно обиделся, затаился и напрягся. Ну что же тут поделаешь?! Не с каждым видно можно – с ходу, да в койку. (Со мной в койку можно лишь избранным мною же самой, а, извините, не всем президиумом…) 

С тех пор мы с Александром Петровичем больше и не виделись, но книжки его я частенько пролистываю. Хороший поэт Александр Ткаченко! Очень хороший!!! Молодец…

* * *

Расскажу теперь, как перезнакомилась с многочисленным, талантливым семейством Куняевых. Станислава Куняева я уже давно наблюдала по текущим литературным событиям, читала его книги о Сергее Есенине…

С его сыном – Сергеем Куняевым мы вообще как-то очень просто подружились. (Про него одна моя знакомая как-то сказала: «Ветра не нужно заказывать!» – имея ввиду то ли неудержный темперамент самого Сергея, то ли его причёску, вздымающуюся над остальными непокорной жёсткой копной…) А вот уже с сыновьями самого Сергея, вернее – его младшим сыном, Андреем, у нас произошла довольно любопытная история…

У меня и самой вырос уже достаточно взрослый сын, но таких разумных детей я пока ещё не встречала! Всё что здесь можно написать о сыне Сергея Куняева обязательно нужно сопровождать массой восклицаний и высочайших эпитетов, но самое невероятное – то, что младший Куняев оказался старше и мудрее своих знаменитых в литературном мире сородичей. Если бы Жуль Верн знал сына Куняева в то время когда писал свой очередной приключенческий роман, то его пятнадцатилетний капитан стушевался бы перед ликом этого серьёзно нацеленного на жизнь юноши. Но ещё невероятней чем всё сказанное – то, что он не по-детски серьёзно влюбился в мою поэзию, мой внутренний мир и, конечно же, мою внешность. У мальчиков эти пункты неразрывно следуют один за другим. Всё это совершенно случайно обнаружилось в кратком, попутном разговоре после одного цэдээловского вечера по случаю выхода новой книги Сергея Куняева о жизни и творчестве одного из ярчайших поэтов прошлого века Павла Васильева, когда мы все вместе весело возвращались домой: я сама вызвалась подвезти слегка подвыпившую после банкета компанию на своей машине. Из присутствовавших – Андрей – конечно же был трезвее всех, потому что не пил вовсе, он с некоторым удивлением наблюдал за кажущимся неуместным в мобильном режиме весельем. Мне и в голову не могло придти тогда, что за моей спиной сидит уже вполне зрелый человек, со сложившимся представлением о жизни и людях – а не светловолосый папенькин сынок. Мужчины наперебой расточали женскому сословью – и в частности лично мне – лихо закрученные недвусмысленные комплименты, и уже не на шутку развеселившись, дурачась, по-взрослому решили «подколоть» мальчугана: начали расспрашивать – о его личном отношении к женщинам. Он при этом ни чуть не смутился, а обратился почему-то ко мне одной: «как я сама отнесусь к тому, что нравлюсь ему, а ещё к тому – что он именно меня выбирает из всех реально существующих на земле женщин!?» Это моментально отрезвило нашу компанию, заставило заткнуть фонтан да задуматься… Мне сделалось даже не по себе от такой откровенности. Я совершенно не ожидала вот так, напрямую услышать то, о чём вообще-то принято говорить только наедине. Да притом всё это было сказано в присутствии других мужчин – намного старше самого Андрея. И, наконец – мне-то уже сорок, а мальчику всего только пятнадцать!!! Он ещё ангел, а я… И между нами, если говорить начистоту, непреодолимая пропасть в целых – двадцать пять бурно прожитых мною лет…

…Сразу припомнился ещё один, очень схожий с этим случай, когда сын провинциального священника – семнадцатилетний парень – просто вывел из строя своего отца, падшего духом в моём обворожительном присутствии, заметив ему при этом, что в нём самом не всё так благополучно и благостно как в его еженощных бдениях и нравоучениях. А уже ночью, посвящённый в сан «великомученик» – что днём, пылая взором, пытался обличить меня в непростительной по откровенности красоте, всё равно что в гордыне, – так и промаялся в мрачных греховных мыслях на заднем сидение своей старушки «Волги», не решившись даже войти в просторный дом, где гостеприимная «кимовская» хозяйка разместила на ночлег всю нашу московскую компанию: генералов-казаков, хозяйственников-агрономов, и меня – поэта, в одночасье лишившего сна многодетного праведника – отца Владимира…

А может всё-таки – прав оказался семнадцатилетний мудрец, может дело и не в чьей-то красоте вовсе и корень зла произрастает совсем в другом месте…

…Всю оставшуюся дорогу мы проехали молча. После, уже не смея взглянуть ему в глаза, попрощались. Теперь я так и живу с ощущением некоторой неловкости за то, что отнеслась к сказанному не должным образом – не совсем тактично ответив на слишком уж внезапное, может быть впервые в его жизни сделанное признание в своём таком юношеском, прямоустремлённом чувстве.

Но при дальнейших встречах и разговорах с его отцом, Сергеем Куняевым, мне становилось всё ясней – что сын вовсе не пошутил тогда, в машине…

…Если честно, я лишь посмеиваюсь над растерянностью отдельных «мужей» – как они величаво прохладны издали, но при ближайшем контакте отступают, ёрзают или примитивно хамят, дескать, пусть знают наших!

Забавно было наблюдать напыщенную строгость российского «Дяди Стёпы» – Сергея Михалкова, когда тот, очередной раз до кобчика отсидев на почётном месте, по поводу чьего-то юбилея свой верноподнический зад, отстёгивающейся походкой об руку с сопровождающим выходя со сцены вдруг замечает пристрелянным взором бывалого кавалера меня, при виде мастера оторопело застрявшую в тяжёлых, пыльных кулисах большого зала, и тут же клюкой отогнав расшаркивающегося при всяком телодвижении мэтра угодливого своего поводыря, горделиво удаляется, сверкнув для верности в моём направлении огненным оценивающим глазом.

Или, например, ещё один великосветский Казанова – Юрий Поляков…

Этот – имея склонность к меланхоличному созерцанию посторонней натуры – просто застывает в оцепенении, когда ненароком обнаруживает мой свободолюбивый лик на общем плане. Уже не раз, задержавшись до последнего, на выходе из Центрального Дома Литераторов, я, будто ненароком, сталкивалась с его прозрачным взглядом до краёв радужной оболочки переполненным желанием пообщаться. А однажды даже получила устное приглашение «заходить как-нибудь»… То ли ещё будет…

  – Да, видно добралась я до того золотого возраста, в котором вполне предсказуемо и беззаветно влюбляются в созданный Образ и зрелые мужы и священнослужители и даже нетронутые тленом порока юнцы… Ну, так что ж?! Жизнь-то – она ведь продолжается, и ещё не такое может произойти, что же от этого бежать – любая встреча для меня теперь становилась не просто случайностью…

Такое впечатление, что теперь всё работает на меня: и время, и числа, и люди, и даже имена людей, точнее –, заглавные буквы этих имён – всё теперь подключилось к процессу, всё теперь, сплотившись воедино и в нетерпении подрагивая, словно устремлённый ввысь межзвёздный корабль, ждёт команды: «Ключ на старт!»... И та, кругленькая буковка – которой когда-то озаглавилась моя собственная жизнь, обозначив явными признаками бесконечности единства и гармонии даже группу крови – время от времени теряя правильное единственно верное своё очертание, трансформируясь от имени к имени, от человека к человеку, через заглавные литеры имён моих нетленных возлюбленных; то – теряя добрую половину своей округлой индивидуальности, то – приобретая дополнительные сегменты для большей основательности, точно опоры, а то и вовсе распрямляясь для новых оборотов на чистом листе авангардистских взглядов на личную жизнь – в одночасье остановилась, как мистический символ «Ороборо» ухватив собственный хвост, чтобы уже никогда не разрывать тесных отношений с внутренним своим миром, чтобы уже ни за что на свете не разомкнуть уз первозданности – моя магическая, благодатная сфера, затягивающая в себя все силы и возможности мира, несущаяся вперёд огненным колесом от себя к себе – бесконечная буква «О»…

*  * *

…Меня, как ярко окрашенную многочисленными талантами женщину
по настоящему оценил – навсегда возненавидев и полюбив – один из моих,
пожалуй, самых верных и искренних поклонников – Сергей Сибирцев,
писатель-романист, автор уже нашумевших романов
«Государственный палач» и «Приговорённый дар»…

…Очередной Вселенской весной, едва только вступившего в свои права третьего тысячелетия, в довольно промозглый, но солнечный день, известная романистка, правнучка того самого Юденича – Марина – пригласила Сергея Сибирцева к себе в гости в роскошный загородный особняк на Николину гору отмечать широкую Масленицу. Сибирцев тут же позвонил мне, после чего мы незамедлительно встретились и нас с помпой доставил на место присланный в назначенный срок прямо к подъезду Маринин шофёр на воронёном, как браунинг Джеймса Бонда, «Мерседесе».

Среди многочисленных гостей был обаятельнейший, но немного сентиментальный Сергей Носовец – в недавнем прошлом один из явных бонз администрации Российского президента, любящий – бесконечно преданный Марине во все предательски накатывавшие на маленькую женщину с лицом кукольного божества из восточной антикварной лавки тяжкие времена муж – Эдуард Жигайлов – в прошлом ведущий фотокорреспондент славного Советского Союза, а ныне и присно, один из лучших фотографов страны, и ещё какие-то очень близкие и столь же известные в шоу-бизнесе и за его пределами – Маринины друзья и подруги. Нас пригласили к столу и представили...

В мраморной античной беседке устланной коврами и обставленной плетёной дачной мебелью мы прямо на свежем воздухе, под вечное как мир дивное пение Шаляпина, голос которого в сопровождении тяжёлых аккордов фортепиано убедительно исторгался из старого граммофона с медной горбатой ручкой пружинного механизма, ели горячие блины с чёрной икрой щедро разложенной  в огромные хрустальные вазы, конца позапрошлого века, на львиных, бронзовых ногах и запивали всё это царственное великолепие крепким – олигаршьим «Hennessy».

Плотно подкрепившись с дороги, но, не прогревшись горячительным на сыром мартовском ветру, принялись после весело расстреливать чучело «масленицы» насажанное на высокий шест – шутка Марины и Эдуарда – сооружённое из старого исподнего белья и набитое прочитанными газетами. А когда уже ближе к вечеру окончательно продрогли на мартовском ветру – подпалили этот языческий символ и перебрались в дом, где уже ждал нас со вкусом сервированный стол до отказа заставленный пищей славянских Богов... Вот там за горячими блинами со сметаной, мёдом, сёмгой и икрой и состоялось всеобщее творческое наше общение. А уже с наступлением темноты, после искромётного выступления приглашённого Мариной цыганского ансамбля под руководством племянницы главного цыгана России и доброго приятеля и соседа по Николиной горе – Николая Сличенко – от чего я чуть было не разрыдалась во время исполнения любимого романса моего отца «Очи чёрные!» – мы перебрались в роскошную каминную, где и завершили наши народные гуляния уже вполне уравновешенной беседой, английским чаем и взбитым из розового крема и фантазий лучших кондитеров Москвы тортом. Потом нас также добросовестно развёз по домам верный Маринин вассал, и мы всю обратную дорогу до дома проболтали, освежая в памяти то один забавный эпизод вечера, то другой………

…Я не могу сейчас уже точно вспомнить, где и когда я впервые увидела Сибирцева. Даже не знаю, как мне удалось из довольно разномастной и суетливой толпы, вечно шарахающейся в вестибюле и нижнем кафе Центрального Дома Литераторов, наскочить вдруг своим рассеянным взглядом на этого человека. 

Кажется – случилось это на какой-то презентации... А может это произошло раньше, в московской писательской, в кабинете у Владимира Ивановича Гусева?.. Нет, определённо, в ЦДЛ – на фуршете я случайно пересеклась линиями жизни с его мрачным гением…

...Он сам подошёл ко мне и вполне галантно предложил чего-нибудь выпить, а после принялся довольно церемонно ухаживать, поднося к дивану на котором я грациозно расселась то одну закуску, то другую.

Обычно я всегда занимаю выгодную позицию на званных приёмах и вечерах – сажусь или встаю таким образом, чтобы мне всех было хорошо видно по отдельности, и обязательно лицом к окружающим, что бы и меня остальным тоже можно было спокойно рассмотреть.

Нет, это вовсе не поза – это, скорее, такая мера предосторожности, этическое препятствие, если угодно, остальные смотрят и – оценивая свои реальные возможности – сначала думают, прежде чем приблизится и завести банальный разговор. Не всем удавалось преодолеть этот недвусмысленный барьер. Сергею, как показалось мне сначала, тоже стоило немалых усилий для преодоления этой психологической преграды, но он постепенно справился и с этим... 

Мы познакомились...

Даже в непосредственной близи от этого человека, как-то само собою создавалось, складывалось из невидимых кубиков ускользающего времени ощущение неустойчивости и одновременно с тем – полной уверенности, защищённости, и если угодно – даже комфорта.

Любому мужчине стоит нечеловеческих усилий – даже малое, самое незначительное общение со мной, а этот, запросто излучал своим присутствием обыкновенную мужескую силу, располагающую к дальнейшим ненавязчивым отношениям.

В первое время – очень немногословен – он своим пристальным взглядом доводил меня почти до детского смущения и я, обычно такая властная и уверенная в себе женщина, начинала, как первоклассница хлопотливо ёрзать, стараясь вывернуться из-под его назойливо-упорного сверлящего взора. Бывают же на свете такие вот черти?! 

Кстати, то же самое, я испытываю при встречах с ещё одним Сергеем –
Сергеем Есиным – недаром они с Сибирцевым так дружны…

О, мимо Сергея Есина мне вообще никогда не удавалось проскочить, буквально, в автоматическом режиме мысленно не присев в почтительном книксене – «Она летает, приседая – она, наверно, из Китая…» - совершенно точное определение моего сотрясённого с прочной нити реальности со стояния перед этим, недосягаемым – для таких как я легкомысленных существ человеком, пригвождающим к месту на котором они были застигнуты врасплох, любого, из проходящих мимо одним только взглядом. Но догадывалась ли я тогда, так безнаказанно выскальзывая из-под проницательного холоднокровного контроля, о происхождение этих взглядов – и чем в дальнейшем это всё может для меня обернуться?

Но вернёмся к мрачному гению Сибирцева…

…Сколько словесной книжной мути умудрялись поднять мы со дна своей души ночами напролёт разговаривая по телефону. Одному только Хозяину тьмы известно, скольких общих знакомых, мы с ним весело приговаривали к пожизненной писательской смерти. Я, за пару часов телефонного разговора, могла доверить Сергею любую из своих самых заветных тайн, проговорить – будто уже заранее всё зная – наизусть, ещё только замаячившую в мыслях, ненаписанную очередную главу своего будущего романа, а на следующий день уже взахлёб делиться впечатлениями от написанного за ночь. Могла вдруг под вечер прикатить к нему на своей машине, напиться сладковатого на вкус кроваво-красного вина и до утра нежиться в его неуютном для привыкшего к полнокровному проживанию, такому, изнеженному комфортом хищнику, как я – жилище скиту, находящемуся почти под самой крышей многоэтажного, бледного в свете луны дома, словно оставленный прозекторами на ночь под мутно-желтыми от пыли и налипшего нутряного сала лампами морга труп… 

А его романы?..

При всём, на первый взгляд, таком вот жёстком описании, якобы  потусторонней жизни – это, на удивление, мягкий, податливый материал для индивидуального исследования. Ими можно зачитываться до глухого, полуобморочного состояния, можно заряжаться, словно от аккумулятора, стилистически раздражающими нерв словосочетаниями и шокирующими мораль образами, набрасывающимися словно преступники, из-за угла.

Сказать по правде, я и сама несколько раз уже успела подзарядиться от его мрачной тональности, написав, таким образом, не один захватывающий «кусок» своего будущего романа.

И потом – Сибирцев всегда умудрялся, совершенно по снайперски – очень точно, без особых заговоров и переборов подвести кого-нибудь из нужных мне людей к мысли – что подружиться нам просто необходимо. Таким образом я довольно быстро перезнакомилась с такими личностями как – Тимур Зульфикаров, Андрей Петров, Виктор Широков, Владимир Бондаренко, Юрий Мамлеев, Иван Панкеев, Анатолий Ким, Татьяна Набатникова, Алла Большакова и ещё многими – с кем так или иначе приходилось после общаться по сугубо литературным и окололитературным вопросам…

И даже, по-мальчишечьи хулигански-угловатый предводитель областных классиков Лев Котюков – едва только узрев меня на обширном писательском просторе, долгое время кипел неумеренными страстями в мой адрес, потрясая концептуальное пространство своего кабинетика невероятной неприязнью и жутким скепсисом по поводу моего творчества, но после: то ли смирившись с вселенской невинностью безнаказанно порочной красоты, то ли выслушав чьи-то праведные увещевания в мой лично адрес, а может и действительно – проникнувшись, наконец, всем о чём пишу – поворотил свой грозный взор в мою сторону, и всякий раз поражая слух тяжким невежеством необузданного культурным наследием человека, гневно изругивал *Анну Андреевну за такое её, местами небрежное письмо, ставя моё – не в пример – выше!

...И только один человек так и не смог принять наших с Сибирцевым незаконных отношений – не смог простить ни себе, ни ему, чьего-то там легкомысленного внедрения в частную жизнь ГЕНИЕВ – предчувствуя – как ревнивая супруга чует свежую кровь на губах своего примелькавшегося в быту благоверного, оглушительную развязку этого невольного увлечения...

*

С Эмилией Проскурниной у нас завязалось весьма занятное знакомство.

Сибирцев позвонил Проскурниной и от переизбытка чувств иль абы похвастаться немного порассказал ей обо мне. Эмилия Алексеевна назначила день встречи и я отправилась в «Юность»…

Со мной в тот день мужественно объезжал редакции московских журналов мой трёхлетний Мишутка, я иногда брала его с собой. Он уже тогда начал проявлять неподдельный интерес к книгам – без конца переставляя их с места на место, сосредоточенно перелистывал и вносил свои ребёночьи корректировки в ту или иную подписанную на память «нетленку», пока его талантливая мать, между уборкой, починкой детских игрушек, закатыванием на зиму разносолов и прочими житейскими делишками, кропотливо, слово за словом, словно старатель вымывала из добротно уже зашлаченых анналов памяти на свет Божий, – хорошо, – до самого мозжечка засевшее, увиденное… Тогда же было решено: пусть привыкает и к издательствам тоже, раз мама писатель, – глядишь, – что-нибудь отложится, вынырнет потом через десяток лет из ребячьих воспоминаний, проявится, и разовьётся, быть может, в нечто исключительное…

Когда мы поднялись в помещение редакции с детства мною любимого журнала, к горлу подобрался горький ком обиды и стыда за такое отношение к труду действительно преданных своему делу людей, отдавших любимой работе всю жизнь. С ума сойти можно – Эмилия Алексеевна работала в «Юности» ещё при Валентине Катаеве и хорошо знала многих советских классиков лично! Было досадно не оттого, что всё – что осталось от редакции перебралось под самую крышу пятиэтажного старого здания на Тверской с непреодолимыми крутыми лестничными пролётами, а – в каком запустении это теперь находилось. Больно было смотреть на обшарпанные стены «нового» помещения, куда не так давно переехала «Юность» и откуда её вот-вот должны будут попросить в очередной уже раз… Единственное что разжигало потухающий взор, прибавляло воображения и сил думать совсем иначе – чем происходящее воспринималось со слов корифеев редакции – это два Владимира – два, когда-то очень давно замечательно выполненных портрета висящих на стене – Владимир Маяковский и Владимир Орлов. Да ещё, как бы насмехаясь над утлой окололитературной жизнью, здесь же, из шкафчика с книгами поглядывал на посетителей с обложки своего очередного шедевра светлым взором студента второкурсника – Сергей Есин...

(А вот куда смотрят эти наши безмозглые черти – временщики от культуры и печати – непонятно! Прогнила система, как и запевали – «до основания», и кому-то ведь придётся всё восстанавливать. Может быть – этим, кем-то – доведется стать мне… Кто знает?!)

…В тот день я привезла в «Юность» только что написанный роман, чтобы она посодействовала отрекомендовать его главному редактору. Довольно гадко становится на душе лишь при одной мысли, что на тебя даже не станут смотреть – не то что читать кипу бумаги под авторским факсимиле, при отсутствии личных связей. Иногда ваши рукописи подолгу пролёживают не каком-нибудь редакторском столе в скучном соседстве с остальными писаниями неудачников без влиятельных друзей от литературы в общей макулатурной куче, и любой, кто бы то ни было, может подсмотреть, подтибрить, наконец посмеяться. А по прошествии многих месяцев и даже лет вдруг ещё и выяснится, что ваше писание вовсе не подходит – «не в формате» – и всё. Как на приёме у гинеколога – ты уже раздвинула ноги и внутренне приготовилась, а тебе говорят: Подождите в коридорчике, не одевайтесь.

Но с «Юностью» всё оказалось иначе!

Мы долго по-приятельски болтали – о том, о сём – с, на первый взгляд милейшей по определению душевных качеств, но в действительности, весьма суровой, даже деспотичной дамой – бессменным заместителем главного редактора журнала Эмилией Алексеевной Проскурниной, из чего постепенно выяснилось, что круг одиозных фигур нашего, без того непростого времени, замыкается совсем не случайно нашим контактом. Её не по годам ретивая внучка – Анечка Козлова – по неразумению и неопытности уже имела неосторожность вступить в жёсткую партерную схватку с сыном Александра Проханова, Андреем Фефеловым, который несколькими годами раньше узрев меня за бокалом пива в небольшой писательской компании на Комсомольском проспекте, надолго сделался тайным поклонником непредсказуемой мифической Эллы Нерли (я в те годы подумывала завести себе эдакий заносчивый псевдониме), и та мимолётная схожесть юной, непричёсанной стилем Аннушки, со звёздной восточно-славянской правдой моего образа – говорила совсем не в пользу страстных отношений сына Проханова и внучки Проскурниной!

…Тем же вечером Сергей позвонил мне и, абсолютно в своей манере, торжественно сообщил, что Эмилия Проскурнина осталась очень довольна, и даже благодарила его – за такого автора!

Ну, а чуть позже, на творческом вечере самого Сибирцева, Андрей Фефелов всё-таки наглядно явил публике своё расположение к моей персоне: буквально на глазах у своей – жаль, но несостоявшейся «гранд-тёщи», и поражённого этим событием семейства Шаргуновых-Козловых, подсев за наш столик, прелюдно принялся «поедать» мою уютную фигуру своим огненным взором – лютый и вольный отпрыск Прохановых… А из соседнего угла кося по-звериному Вселенски въедливым зраком, долго и вкрадчиво, будто из засады изучая мой образ – подворовывал себе на память всё что говорю и делаю – ещё один яростный, недоотёсанный жизнью, медленно вызревающий самец – Сергей Шаргунов…

*

А когда я уже вполне свободно могла обходиться без «поводырей от литературы», заглядывая то на одну, то на другую писательскую вечеринку, мне, буквально, не давали прохода знакомые лица, ранее уже кем-то представленные. Так, на очередном вечере журнала «Предлог», я, буквально, влипла в энергетический поток излучаемый взглядом младшего из талантливого семейства Гордонов – Александра… Дааа… Это, пожалуй, будет посильнее любого самого сильного на свете притяжения… Что и говорить, я давно и тайно была влюблена в этого худощавого стальновзорого эстета завораживающего тембром голоса и манерами… Ну, во-первых, он внешне очень напоминал моего Йоханнеса, а во-вторых – просто нравился и всё.

А его отец – Гарри Борисович – вообще из разряда ненаучной фантастики! Таких людей вообще на свете не бывает! Во всяком случае, более тонкого, доброго и мудрого человека мне не доводилось ещё встречать… Вот откуда в Александре почерпнуто огромными горстями и благородство, и юмор, и много из того, с чем возможно лишь родиться в уважающей своё прошлое семье. Я порой задумываюсь: а случайными ли были в моей жизни такие вот встречи? Навряд ли такое могло оказаться случайностью – закономерность! Где-то, заранее, задолго до моего появления в писательской среде уже был составлен подробный план встреч и дружб до гроба с лучшими представителями планеты.

*

Я немного преувеличила сказочный спектр добродетелей Гордонов – конечно же на земле есть ещё один мудрый еврей о котором я с таким же точно восторгом могу часами рассуждать, а уж общаться с ним – просто величайшее удовольствие.

Ефим Друц.

Как-то сидя в его добротно устроенной старой квартире за рюмочкой доброго коньяку мы, остро испытывая духовную потребность общаться, проговорили несколько часов к ряду. Разговор был неспешным, но продуктивным: выяснилось, что между нами незримо присутствовал некий дух, тот самый – цыганский племенной дух, о чём многие годы писал Ефим Друц в своих книгах. Ну сам-то он с виду – цыган и всё, ну а я, ещё с детства помнящая наизусть песню про цыганку-молдаванку увезённую в табор, слишком напоминала Ефиму жгучестью глаз, волной волос и непокорным нравом, молодую цыганку времён его таборной жизни… Так и подружились…

*

А вот знакомство с Юрием Витальевичем Мамлеевым: его ранними произведениями и очаровательной женой Марией – ничем особенным не поразило моего, и без того, богатого воображения. Так – мертвечина…

Не для меня весь этот приподнятый, словно стульчак на унитазе, в вялом повествовании хронического желудочника, ни чем не подкреплённый дух. Хотя – эта семейная пара, хоть и не заимела за столько трудных лет существования вдвоём ни одного собственноручного потомка кроме жалкой кучки приемников от литературы по-мамлеевски – безусловно, достойная всяческого уважения и похвал!

Но за недолгое время нетипичного для моей натуры общения с «его командой» – частично уже не очень молодыми и – не всегда писателями – «метафизиками», я, кажется, приобрела в лице многих, вполне надёжных пожизненных недругов.

Как, впрочем, и страстных поклонников. Но кто же в таком признаётся без нагана.

Но в нередких спорах из-за моего непримиримого принятия смысла всей этой незатейливой жизни, с некоторыми из таких вот латентных писак, так и подмывает запустить стопудовым ядром, отлитым из собственного оптимизма и смелости прямо в по-обезьяньи низкий, заросший кокосовый лоб: «…Ваш Хозяин вам платит, а мой – по-родительски – дарит! Вот почему я – так бесстрашно иду вперёд, не боясь напороться на чьё-то высунутое жало или переломать себе шею и ноги, а вы – так боитесь вдруг некстати оказаться правыми. Вот почему никуда не лезете, осмотрительно пропуская вперёд тех, кому не терпится ТАМ побывать и получить своё – сполна. Бережётесь, рассудительно полагая, что вам со всем этим пока ещё можно погодить – оттянуть хоть на денёк роковой, несовместимый с жизнью «Час – Х». Несовместимые с жизнью человечьи разложения…»

«Ангелы падалью не питаются…» – сказал как-то после очередного моего душевного бунта один «мамлеевец», и ведь прав оказался, ой как прав… А после, помолчав, добавил: «Ты, или ДУРА! Или… Иисус Христос.»

– Ну, ему, конечно, виднее…

Ведь не зря же я в самом-то деле на свет появилась!

Я-то как раз для борьбы и создана – на зло врагам!

Нет, здесь речь пойдёт совсем не о врагах – скорее – о логических антиподах.

…Солнечным осенним воскресеньем – после официальной части праздника поэзии организованным «Литературной газетой» на «День Города», происходившем по такому случаю как раз у подножия гранитной глыбы Владимира Маяковского, где по протекции Виктора Широкова и я принимала своё активное участие – меня пригласили удостоить своим вниманием одну небольшую писательскую компанию: молодого прозаика Колю Григорьева и выпускницу ВЛК Литературного института (куда, кстати, после её долгих литературных стенаний и метаний «сосватала», опять же, я!) Галю Кацюбу – свояченицу Константина Кедрова, чтобы выпить чего-нибудь эдакого, спиртосодержащего, в виду весело расцвеченного флагами и стягами праздника любимой столицы.

Стол просто ломился от яств – тут были и яркие, нарочно для нас снятые с витрины овощной лавки раскрашенные в самые праздничные цвета для радости и всеобщего любования эротично выпукло-впуклые, отполированные будто парадные доспехи римских легионеров овощи – разноцветные болгарские перцы, огурцы и «помидорцы»; душистые экзотические фрукты замысловатой формы названий и содержания также находились на этом столе в тесном соседстве с орехами и зеленью; огромный, свежевзбитый из сахара и целой сотни диетических яиц торт, и ещё какая-то снедь разложенная по всевозможным тарелочкам, овальным блюдам и фигурным креманкам, уже не помещавшихся полностью на невеликой столешнице временной кухонной меблировки – всё, всё это с жертвенной обречённостью приготовилось, затаилось сгрудившись, наседая одно на другое, торжественно источая съестные ароматы в ожидании своего часа.

Мы, дружно рассевшись и весело болтая о всецелом чудном настроение, о всяческих вкусностях и удивительной в этот день погоде, с удовольствием поглощали всё это гастрономическое великолепие, а после изрядно пресытившись, патрициански отвалившись от стола плавно перешли на более возвышенные – духовные орбиты общения.

Вот тут и выяснилось, что все собравшиеся совершенно противоположно конфессионально настроенные люди. Мало того, все они люди напрочь лишённые единственно верного узнавания мира – его сути и истинного предназначения. Странные это были люди – носящие в своих протёртых ключами карманах – одновременно с рунами и монетами ещё и кресты с малахитовыми чётками на шёлковых шнурочках – «на удачу»…

Не знаю, что на меня тогда нашло, но пришлось чуть ли не с боем отстаивать исторически выпестованные христианские догмы, с пеной у рта споря с не до конца ещё переварившими «пищу богов» – злыми пока оппонентами. Но уже к утру, чуть не взлетев от собственной, выброшенной в прокуренный потолок и затоптанный ещё с вечера пол, энергии – я, – поуспокоившись, – стала прощаться с переутомлёнными неравной схваткой хозяевами царства мёртвых, чтобы поскорее переместиться в самую убедительную ипостась своей жизни – мой РОМАН…

Меня вообще частенько спрашивают: «А почему это, Вы, Журавлёва, не любите того или иного члена общества? За что это, Вы, его – так?!» – А, так – просто… Чего это ради, должна я непременно любить всех этих «членов», мне достаточно – уважать некоторых, и всё…

*

«Вообще писателем быть сложно, а уж – ГЕНИАЛЬНЫМ ПИСАТЕЛЕМ – просто невыносимо!» – однажды горько поделился на очередной кулуарной «пьянке» поэт Валентин Устинов. «Я, видите ли, профессионал – «Принц!», и давно уже ЗНАЮ – как писать! И более всего знаю – как писать своё… а это и есть самое сложное.»

Я, кажется, правильно поняла тогда поэта Устинова – трепетать от написания или процеживать написанное через сито собственного профессионализма – вещи несоразмерные. В действительности, не так это просто – сказать себе самому: «Я умер! Потому что забыл как дышать…»

…Апрельские люди – более чем близко к сердцу принимают существование на Земле себе подобных, такой, знаете ли, комплекс всё превосходящего первородства. Апрельские люди, пожалуй, самые вольные и не менее ответственные из всех существующих поблизости, правда, в этой своей ответственности они, зачастую, достаточно самонадеянны и весьма наивны, но что бы тогда остальным было без них делать?

Кстати, восемнадцатого, (только – декабря, как и мой отец) – родился прохладновзорый Сергей Есин. И не оттого ль так рано и сильно поседевший из-за беспросветных своих переживаний, повсеместно щедро дарящий себя, Иван Панкеев. И неусекаемый майский аристократ Владимир Гусев. Так же, как и я – апрельская «Золотая» Валаамова ослица – Елена Черникова, совсем не случайно оставившая в моей жизни зарубку, до крови однажды обломив ноготь об дверцу моего автомобиля, приняв предложение подвезти её до дома. И Юра Рябинин, поражающий вдумчивой самоотверженностью, с которой он день изо дня выписывает нашу с ним общую – любимую Москву, и, ещё очень многие из числа нескончаемых знакомых и приятелей…

Число «18» несёт в себе информацию о своих владельцах – «1» символизирует Единство, а «8» – общепризнанный символ Бесконечности… Да ещё выяснилось, что само по себе имя «ОЛЬГА» заключает числовую ценность – 64 – именно такое количество возможных вариантов «кодовых слов» содержится в молекуле дезоксирибонуклеиновой кислоты, а это, ни больше ни меньше, генетический код всякого организма на Земле!

*  * *

Может быть – стоит задуматься… …Вообще я всегда была уверена в том, что мир невероятно тесен и вместе с этим вполне ясен, что по настоящему талантливые люди всегда сумеют отыскать друг друга среди остальных представителей величайшего на Земле «муравьиного царства».

…Вы когда-нибудь видели – с каким интересом слушают стихи глухие?!

А я вам сейчас расскажу, как слушали меня…

На вечер в Доме Дружбы Народов, на котором присутствовали преимущественно глухие, меня пригласила моя давняя приятельница, соратница, такой же, как и я, боец за идею – Эвелина Сергеевна Сафронова, вдова Анатолия Владимировича Сафронова.

Сын Анатолия Владимировича от первого брака, Алёша, ещё в раннем детстве впоследствии безграмотного лечения почти полностью оглох, но в наступившей тишине выучился писать трагически дивные белые стихи; он и внешне даже напоминал мне уже ушедшего, но незабвенного певца домовой романтики Венечку Ерофеева – так же искорёженного болезнью и судьбой.

Сама Эвелина Сергеевна не раз уже просила меня замолвить об Алёше «хоть слово» в Союзе писателей, но, то ли кто-то в виду собственной неполноценности всё ещё продолжал «точить зуб» на его всесильного отца, то ли – просто не захотели связываться с инвалидом, а только все мои жалкие попытки долгое время оставались без ответа, пока, уже посмертно, после долгих перипетий связанных с всё той же чёрствостью, а может – халатностью, встречающейся особенно часто у бюрократов, Алексею Сафронову не выдали наконец членскую пухлую книжечку…

Таким образом, познакомившись с его изумительно беззащитной поэзией, а так же и остальными членами общества – тоже весьма интересными писателями – мои собственные выступления среди глухих сделались вполне привычным занятием. Эвелина Сафронова постоянно приглашала меня к этим тонким, вовсе не лишённым слуха – внутреннего природного слуха – чистым, открытым для общения людям.

Однажды, посетив выставку глухонемых художников из студии «Гефест» я вдруг совершенно неожиданно для себя открыла – что эти люди вовсе не так уж и несчастны – они просто слишком многогранны для того, чтобы об этом ещё и говорить – Бог, видно подумал там у себя наверху, и решил хоть как-то урезать, укротить неудержное стремление простых смертных к совершенству.

…Вот и Наташенька Сафронова, бывшая сноха Анатолия Владимировича – до того светлый человечек – что в помещение с люминесцентным освещением становится ещё светлее, от её очаровательной, чуть тронутой нежной грустью улыбки и непреодолимого тихой скромностью желания одарить других своей нескончаемой добротой…

И ещё очень много совершенно новых для меня открытых взору лиц – преимущественно художников, чьи работы, кажется, заставляют само время остановиться, призывая постоять возле каждой в молчании и подумать – а стоит ли гнаться за ускользающей вечностью? Может быть вечность притаилась сейчас, здесь, на одном из красочных полотен и смотрит на вас самым своим решительным мазком, брошенным словно вызов умелой мастерской рукой на чистый, первозданный как мир, холст…

Среди множества интересных и весьма разнообразных работ чем-то особенным, неведомым, тайным выделялись творения Юрия Чернухи – художника слышащего КОСМОС. При входе в один из светлых залов галереи с размещённой в нём экспозицией студии «Гефест» на вас точно слетает Божьей коровкой центральная работа художника: печальная фигурка – совсем неслучайно перенёсшаяся в этот раз на холст из Рублёвской «Троицы» с тлеющей на бледной узкой ладони искоркой веры, добра и надежды – образ – так полюбившийся Андрею Тарковскому, а теперь вот воспринятый за эталон духовности и, другими мастерами изобразительного искусства.

Это для людей без физических недостатков послушать тишину считается хорошим тоном, а для людей лишённых возможности слышать мир – нет ничего интересней – во отчую уловить все эти летящие к небу звуки, произносимые одними лишь губами и умело переводимые на скользящий язык рук.

Как же они слушали… 

Я впервые в своей жизни видела – как люди слышат. Нет, я не оговорилась, не слушают, а именно слышат. На меня было направленно сразу несколько десятков пристальным вниманием настроенных глаз, я так нервничала, что с трудом смогла проговаривать все свои слова, немало смущаясь под этими исчерпывающими всю меня до самого основания взглядами. Я уже не читала – я выводила каждую буковку, отдельно, внятно, для того чтобы сурдопереводчица успевала воспроизводить мои мудрёные тексты. Мне буквально смотрели в рот! Люди будто питались, словно птенцы из клюва матери – небесной манной – поэзией. Моей поэзией, жадно ловя малейшие нюансы... Это, пожалуй, самое дорогое воспоминание из всех моих выступлений. Этого мне не забыть уже ни за что на свете…

Странно, но некоторые весьма обеспеченные люди слепо уверены в том – что именно они самые важные и заметные персоны нашего времени. Как же все они заблуждаются, как заблуждаются…

Ни один кошелёк на свете сам по себе не вносит никакого существенного вклада в персону держащую его в своих цепких пальцах – до тех пор, пока не сделается источником рождения – не добывания, или отмывания, как ошибочно полагают многие доморощенные «меценаты», а именно – рождения культурных ценностей. Кропотливого мудрого выцарапывания их из лап вопиющей порой нищеты, не духовной, но также невозможной для нормального, хоть сколько приемлемого образа жизни. Для спокойного, ежедневного созерцания Мастером этого разношёрстного мира, тихого пребывания в своём тесном коконе самооценки и, яростного, зачастую граничащего со смертью высвобождения из липких паучьих пут привычности, рутины, обывательского чванства.

Вот пример творческой династии Рукавишниковых – это действительно силища – дед, отец, сын…

Как-то раз в Москве на открытии персональной выставки Филиппа Рукавишникова, достойного внука своего знаменитого на весь мир деда, я, так вот прямо и заявила в своём приветственном слове, что Рукавишниковы – по мощности и твёрдости убеждений – вылитые носороги, даже миловидный, кажущийся на первый взгляд совсем юнцом Филипп, и тот скорее напоминает маленького носорожка – пока что молочного, мягкого на ощупь, но несомненно твердолобого, жёсткого, по определению вида, в отношении всего: жизни, искусства, всего происходящего вокруг себя же самого…

Как и Творец всего сущего – путём вечного писка, вид за видом, от полного Хаоса до совершенства формы, эпоху за эпохой, день за днём – так и высвобожденный ото всяких житейских проблем и забот художник, действительно способен правильно оценить окружающий его мир. Только сбежавший от тягостного раздумья о хлебе насущном  подмастерье способен развиться в мощного СОтворителя – заложника всенощных бдений, носителя высоких человеческих задач. Только таким путём можно дойти до мировых высот, господа!

 …А где-то на пересечение мировых широт, великодушные киты – эти честнейшие локаторы морей, в ужасе хватаясь за головы, выбрасываются на берег, не выдерживая нарастающего гула вселенских бед – как если бы в тесной ванной, погрузившись в воду с головой – услышать – как многократно усиливаются, возрастают, становятся убийственными и невыносимыми банальные бытовые звуки от рёва которых моментально хочется вынырнуть освободиться, избавив себя одновременно с расслабляющим тело водным спокойствием от всего этого кошмара…

…Вот и Гоголь с Блоком так же мучались подобными напастями, различая среди прочего шума звуки приближающегося конца мира…

Говорят – мигрень – изощрённый, причиняющий невероятные страдания недуг гениев и злодеев. Что ж, с этим вполне можно согласиться – и Сибирцева не миновала эта недобрая участь, слишком близко он подобрался к запретному, потустороннему, а за это когда-то приходится отвечать.

Первое время я всего лишь присматривалась к нему – не скажу, что из любопытства или в виду каких-то иных женских оснований – скорее по многолетней бесстрашной привычке наблюдателя – пыталась постичь я всю загадочность духа текстуры его умопомрачительных произведений, порой доводящих живущих с ним рядом до леденящего отчуждения и ужаса.

Даже стены его жилища давно уже предательски покрылись гнилостью и смрадным придыханием присутствия его невыдуманных, преступно-предсказуемых, угрюмых персонажей. Даже сиятельный любимчик – белоснежный сибирский кот очень по-человечески хмурился от неприятия внутреннего мира своего хозяина.

«Каждый пишет – как он дышит!» – дыхание же Сибирцева, скорее напоминает прорвавшуюся сквозь толщу земной коры тлетворную, сероводородную струю, в соседстве с которой не смогло бы выжить ни одно живое существо… И когда он, с помутневшим, безжалостным от желания взглядом приближается ко мне на недозволенно близкое расстояние, почти по-звериному, достаточно ловко пытаясь подгрести, подмять, буквально пристроить меня под себя широкой «когтистой лапой», к горлу неминуемо подступает горьковато-настойчивый ком с вяжущим отвратным привкусом кладбищенской полыни, а перед глазами снова и снова расплываются радужными водянисто кровавыми знаками строки одного из его романов: «…Вероятно, всё-таки состоялось внедрение в мой организм легкомысленного дамского нервического духа-состояния. Состояния вынужденной неожиданности. Предощущение сладостное и тревожное предначертанного свыше рандеву. Свидание палача – и жертвы…»

...В тот год зима долго собиралась с силами, чтобы, наконец, укрыть унылое неприкаянное пространство своим лёгким и чистым снежком. После очередного довольно помпезного вечера в ЦДЛ я, как всегда, возвращалась домой. Сергей попросил меня подвезти его. Я иногда вечером люблю попутешествовать, и поэтому с лёгкостью согласилась.

Несмотря на прошедшее торжество, он всё ещё оставался подавленным, и я всю дорогу лишь молча удивлялась, как можно быть таким неразговорчивым (это в компании со мной-то?!) Когда мы, наконец, подъехали к его упирающемуся в низкую снеговую тучу дому, он как-то слишком грустно посмотрел на меня и стал тихо прощаться. Ну, этого-то я уже никак не могла перенести. Категорически оставив Сергея в своей машине, я предложила ему напиться, раз такое настроение! Немного поразмыслив, он согласился. Тогда мы заехали за угол местного ночного магазинчика и устроили прямо в салоне моего припорошенного снежком автомобиля импровизированный ресторанчик. Мой нечаянный «заложник» слегка оживившись, несколько раз выходил за горячительными напитками и закуской, а в перерывах между тостами, мы, с привкусом какой-то особой обречённости целовались. Я думала, что хоть это небольшое зимнее приключение немного расслабит его, но Сергей и дольше оставался таким же задумчивым и необъяснимо печальным – вот уж действительно – «чёрный романтик»

Хотя, какой к чертям романтик – скорее – бумеранг! Да-да, именно – бумеранг – сотрясающий с орбит «лиловых миров» великого Данте или Врубеля – чёрный бумеранг Вселенского Безумия. Ведь каждый сделанный мной в сторону ИСТИНЫ шаг – кропотливо выстукивал и вымерял этот мстительный по своей непримиримой природе человек, не оставляя времени даже затаиться для того лишь, чтобы хоть как-то просчитать свои невинные, неосторожно брошенные в слезящийся эфир Вечности Слова. Нет. Такие – ничего не прощают и никому не отдают чего-то за просто так… Такие держат въедливо, цепко, до разрыва сердца – всю жизнь, хищно нацелившись в темя вашей легкомысленной головки своим твёрдым, забронзовелым на сгибе от опыта времени пальцем, чтобы в случае замышленного вами дерзкого побега нанести свой сокрушительный, последний удар… 

Как в тайском боксе…

Или в аду…

…А тогда…

Тогда к нам, в запотевшее, от накалившейся до градуса непристойности температуры окошко, уже несколько раз постукивали своими вездесущими указующими перстами патрульные милиционеры, но, в очередной раз, убедившись, что мы всего лишь – загулявшая парочка, сдержанно откозыряв, убирались восвояси… Лишь на рассвете я отпустила своего «палача»: «Бесполезное занятие оживлять то, что уже давно своё отжило» – подумала я тогда…

…Ещё в пути тот караван печальный,
Который – лишь по звуку отличаешь
От остальных, путём идущих дальним,
И ждёшь. И на ночь дверь не закрываешь.
…И в караване том не спят, не дремлют,
Минут не тратя – отдохнуть, напиться:
Он день и ночь прочёсывает землю
В надежде чьей-то жизнью поживиться.
Он города обходит и селенья,
Нигде и никогда – не долгожданный:
Он пополняет мрака населенье,
А Старший в караване – очень странный…
Он смертным ничего не обещает,
А пятаки берёт – как «чаевые»,
И очень редко смелых навещает –
Ему нужны послушные живые.
...Когда из дальних мест за мной прибудет
Печальный караван, то я, невольно,
Погонщиков спрошу: «А больно будет?»
И по глазам увижу – БУДЕТ БОЛЬНО…

А через месяц, после тяжёлой болезни, скончалась его жена. Вот и разгадка пронзительного одиночества в глазах довольно резкого и неукротимого в своих хищнических потребностях человека…

* * *

…Я, в глубине своей души, очень трепетно отношусь, к различного толка, тихим проявлениям внимания со стороны мужчин. И абсолютно не понимаю – зачем отдельные из них – так и норовят побольнее зацепить багром своих корявых самцовых амбиций мою сверхчувствительную натуру?!

Действие всегда будет равно противодействию. Так стоит ли бороться с тем, что итак бесконечно готово отдаться для добровольного мучительно-сладостного заклания вместе со всеми своими душевными потрохами – только очень качественно выделанному, тонко организованному, яростному в своих низменных, и потому безудержных потребностях – зверю…

…Вот и дошла я, наконец, до тех своих откровений, которых, наверное,
давно уже ждут от меня мои терпеливые читатели.
– Ну, что ж, будет – о чём поговорить…

…Я всегда приходила к нему сама.

…Сама начинала разговор о запретном, сама потом целовала – не торопясь, словно разогревая на медленном огне страсти изысканное блюдо – нежное, порочного привкуса, земного происхождения мясо плеченогого моллюска, створки которого с самозабвенным трепетом готовы были сами собою распахнуться перед зашедшемся в плотоядном экстазе гурманом. Всегда – сама…

 …Послушай – я буду говорить с тобой на языке тела, беззвучно, одними губами, обжигая прерывистым дыханием твоё побледневшее лицо – прислушайся – понятно ли тебе, всё, что я говорю сейчас?!

Я хочу проникнуть в самую суть твоего поверженного сознания.

Хочу коснуться тонкой ниточки нерва под твоей кожей – слушай...

Я знаю – ты способен перевести язык рук на простоту человеческой речи... Переводи-и-и-и...  Я подожду...

Видишь – это не сложно...

Я просто хочу передать сейчас всё, что узнала сама, повторяя снова и снова только одно – единственно верное касание – касание губ...

Пусть с непривычки всё выглядит странно, знаешь, ведь это и есть, то, великое познание себя, без чего невозможна сама вечность, вечность – измеренная тишиной, глубиной ощущений...

Ночь за окном старается не разорить гнезда наших объятий, не вспугнуть чутких пальцев, свившихся в неразрывный – тяжкий узел страсти. Темноте доверили мы свои базальтовые силуэты, и она уже спешит зарисовать их на память, прямо здесь – на бледной от лунного света стене. 

Тихо... Только бездонные вздохи ввергают тишину в страх... 

Тишина не станет докучать своими назиданиями о предосторожности – она – мудрая классная дама. А мы, вечные, её ученики. Прислушайся...

Слышишь? – Как рвётся наружу сердце, будто кровь готовая хлынуть из горла – оно – разгорячённое, колотится в груди, спешит поведать обо всём, чего желает. Слушай... Я говорю с тобой на языке любви....

…Теперь, когда к прошлому относишься, как к отступившей болезни, ещё сильнее хочется верить в свою исключительность перед жизнью. Теперь хочется любить на Земле совсем иное… Любить что-то запредельное, даже опасное, внутри самого человека. Любить в человеке себя… Вдумайтесь только – суть человека и заключалась-то лишь в том, чтобы успеть размножиться…

Размножиться по микроскопическим отделениям мозга – успеть передать информацию своего космоса, своего мира, продолжиться во всех известных проявлениях, проникнуть под тёплую кожицу и там рассредоточиться до последней молекулы…

…Каждый раз, пересекаясь в ночи радужной оболочкой глаз, мы, не подозревая о том, снимаем на память копию облика наших любовников, становимся переносчиками их заряженного ионами страстного дыхания – энергоносителями мощных узлов разгорячённых неустанной работой сердец. Таким образом, оставляя после себя, вокруг себя, столько питательного – в смысле жизни – субстрата, что абсолютно точно попадаем в анналы мирового порядка. Любой вырвавшийся, высвободившийся из тёмных глубин эгоизма вздох тут же приобретает самостоятельность перед остальными – приглушёнными дремлющим сознанием эмоциями.

– Прощай, любовь моя! Я перелетаю на другую орбиту, унося с собой твой потрясающий взгляд. Я забираю на память в своём разгорячённом теле частицы твоих кровяных телец, просочившиеся в меня, с непростительно затянувшимися поцелуями. Прощай, не жалей, что всё так быстро закончилось, поверь, всё только начинается… Однажды ночью, когда твоя комната наполнится тяжким ртутным стоянием луны – почувствуй снова возле своего виска моё разгорячённое дыхание, вспомни уютную прочность моих объятий, не открывая глаз – мысленно повтори линию моего тела и вдохни полной грудью, сколько можешь, тихого моего присутствия…

…Я никогда не ставила перед собой сверхсложных задач по обладанию лучшими в мире мужиками: суперменами там, или бэтменами – на худой конец – что в результате одно и тоже. Но всегда понимала: предполагала, что именно мой мужчина должен обладать целым рядом важнейших для мужчин достоинств – которые, теперешние представители сильной половины человечества – то ли – боясь ответственности, то ли – по каким-то ещё более неведомым для меня причинам – так умело выучились запрятывать в потаённые уголки своей изнеженной, детской ещё натуры...

*

О Мужчине судят по женщине идущей возле…

Но встречаются ещё личности, о которых невозможно не говорить, невозможно представить и самой жизни без них! С такими вот яркими, незаурядными людьми мне почти всегда доводилось с самого первого дня нашего знакомства конфликтовать. Также произошло у нас и с Анатолием Дьяченко…

…Институт готовился к встрече участников «Первого московского фестиваля поэтов», и часть подготовительных забот легла на мои плечи – нужно было пригласить гостей, расписать программу и подготовить зал, тут я пошла на пролом, чуть и не отняв его у Анатолия, готовившего очередной спектакль. Нужно ли уточнять в каком формате происходила беседа между мной и, искренне поражённым моей неумеренностью Дьяченко?!..

...А ещё через несколько лет завернув в родной институт, я сразу же направилась к нему… А он только улыбнулся как-то уж больно «по-ленински» – мудро, одними глазами – заранее простив мне все мои прошлые и будущие нападки, разумеется понимая – кто теперь перед ним! Великий учитель! (Вот только Сергей Николаевич почему-то со всем этим смириться никак не может!)

Говорят: «Два медведя в одной берлоге не уживаются» – и совсем не случайно для Анатолия Дьяченко стал «притчей во языцех» – этот мужской, а далеко не охотоведческий догмат. Институтские фавориты – спутники Зевса – не смогли бы пережить непростительного «дьяченковского» лидерства. И в ректорате по этому поводу частенько развешивалась паутина сомнений на счёт излишней одарённости главного руководителя театра «Теория неба». (Это когда его спектакли вовсю анонсируются самим ректором и давно уже парят на уровне профессионального театра?!..)

...А мне ещё помнятся времена, когда одного из способнейших учеников Анатолия Дьяченко, написавшего несколько – более чем философских пьес, пытались разубедить в том, что он правильно выбрал ВУЗ, придя в литературу. Есть в институте один такой «советчик» – псевдофилософ с выцветшими рыбьими глазками, – что и меня на первом году обучения пытался обвинить в неяркости стиля, в нелепости подачи и даже в чрезмерной занятости (Вы только вдумайтесь в сказанное!) моим же собственным многодетным семейством! Да и ещё много в чём, – от чего хотелось подойти к этому ничтожеству, ухватить его за протёртую штанину, и выбросить в приветливо раскрытое новому учебному году окно...

А между тем – сам он – и поэтом-то настоящим среди коллег никогда не считался, а если бы хоть раз, внимательно перечитал своего безвременно ушедшего ГУРУ – Валентина Сидорова, то, возможно, уяснил бы на будущее, что: «Тот, кто часто повторяет слово «КАРМА», а продолжает жить всё так же, как год назад, вчера, сегодня – не ища в себе обновляющих сил доброты и радости, тот является таким же мёртвецом среди живых, как и тот, кто постоянно думает о смерти и боится её…»

…Я с неподдельным отвращением и внутренним негодованием перешла от него тогда в другой семинар, чем навлекла на себя прохладную рыбью ненависть на долгие-долгие годы. Он должен был это предчувствовать – раз такой «ререхнутый», – ведь с самого первого дня, сдавая на экзамене первый свой стихотворный этюд, я сразу же громогласно заявила, написав: «…И крыс теперь не ем я – я птиц теперь люблю!…», – за что, кстати, тогда мне было поставлено – «ХОРОШО!»

…А тот молоденький сероглазый паренёк – которого вместе с такими же талантливыми ребятами, ещё на первом курсе напрочь отверг нерадивый «мастер» – сегодня задаёт серьёзнейший тон в своих далеко недетских и совсем непростых пьесах… И долго не можешь после придти в себя, будто вернувшись из космоса или летаргического сна после длительного анабиоза, с трудом возвращаясь к прошлой своей перевёрнутой с ног на голову памяти, отрываешься, наконец, после окончания спектакля в испарине от спинки парящего до этих пор – по театральному неуютного кресла, чтобы в истерике своего зашедшегося в моральной коме сознания, рухнуть обратно в зал, к ногам – ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА ТАЛАНТА…

…Нет, не прав, чудовищно не прав тот, кто говорит, что видел СВЕТ своими глазами, но не покажет его другим, не станет этого делать – сами, мол, разбирайтесь! Да, разве такое может быть?!

Если хоть один только раз в жизни самому прочувствовать, проникнуться этим тихим СВЕТОМ, после уже невозможно удержаться, чтобы не рассказать об этом другим – не поделиться своими знаниями…

Свет сам начинает выбиваться из тебя мощным столбом, безудержным потоком лучистой, всеразрушающей, но не разрушительной энергии. Такое уже ни за что не спрятать за пазухой… Ему просто необходим выход, иначе до дыр прожжёт СВЕТ сознание, а после и душу пожадничавшего…

*

Никогда не верьте тому – кто говорит, что видел СВЕТ один…

С приходом в Литературный институт я, в который уже раз, за свою недолгую пока ещё жизнь, столкнулась с трудновыносимым для себя затхлым мирком зависимости.

Изо всех щелей тянуло повальным лицемерием, сквозило со всех сторон поощряемой подлостью, нехорошо попахивало «хождением по трупам» и просто несло завистью к чужим успехам, зачастую граничащую с всеохватывающим казённое менторское сознание ужасом перед мощным, более чем остальные одарённым человеком. Такое впечатление, что преподавателями зачем-то становились в основном неудачники или люди одержимые пороком властителей и деспотов. Вот только навряд ли весь этот деспотизм был им в пору – так, мелкая, остолбеневшая от житейских проблем сошка, которой нет-нет, да и понадобится вдруг кто-нибудь подневольный, зависимый, трепещущий при любом кулуарном сквозняке. Да неумеренная потребность поучать…

Например, один только эпизод с «залогом» в библиотеке…

Я, как и все заочники, имела исключительное право на пользование книгами литинститутской библиотеки. И вот, однажды, придя за очередной античной «растрёпой», по каким-то абсолютно неведомым причинам ещё не списанной, не изъятой из употребления, вдруг натолкнулась на нелепо обоснованное препятствие в виде состарившейся, тут же, в полуподвальном помещеньице библиотекарши которая не пожелала выдать мне нужную книгу без денежного залога. Она просто впала в гневливое состояние, когда я заявила, что у меня при себе совершенно нет никаких денег – даже на проезд!..

«Как же так», – не унималась смотрительница лежалой писанины, – «у вас такая сумка, такие туфли – да вы просто врёте про отсутствие денежных знаков! Немедленно выньте да положте сюда полтинник, а то не видать вам древнегреческой трагедии как своих ушей!» – при этом выдавая без всякого «залога» точно такие же книги другим, более сдержанно одетым и помалкивающим в тряпочку заочникам с малоспособной периферии.

Я, конечно, понимаю, что выгляжу в любимых своих ежедневных туфлях, купленных пять лет назад, весьма экстравагантно, но полтинники-то только от этого в карманах не заводятся. Я сначала попробовала уговорить старую подвальную «мышь», выдать мне требуемое на том основании, что я не увезу книгу куда-нибудь в засиженный мухами и слухами Урюпинск, потому что живу в Москве, но та – стояла намертво – «Нет!» Так бы и ушла я ни с чем, если бы другая служительница книжного царства не кивнула тихонько: «мол, подождите, сейчас я вам что-нибудь подберу…» – она нормально относилась к красивым сумкам и модным туфлям и мой внешний вид её, по-видимому, ни чуть не раздражал. (Ну не всё же, в библиотеках, должно измеряться деньгами?!)

И не один раз приходилось в свой адрес выслушивать скоропортящие настроение на долготу дня упрёки по поводу моей, бестактности и … «холявы», – и от кого, – от старейшин Литинститутского особнячка… Или, на самом деле – пора бы уже приплачивать всем этим бабушкам, вышедшим в замы и «помы», как из пены, из ветхого захолустья приёмной комиссии, чтоб не так уж захлёбывались они на исходе жизни собственными завидками к чужому благополучию. А я не подкачаю, будьте уверены – ХОЛЯВА – это не про меня, сударыни, это, скорее, про кого-нибудь ещё, поскольку – как нужно расплачиваться за право на жизнь – знаю не по наслышке…

*

А вот дивный, на моё усмотрение, чудный друг, соратник и брат – Алексеюшка Козлов – самое лучшее из общей преподовательско-обывательской биомассы застенков Литературного института. Правда, сам Алексей не раз уже осекал меня на полу слове, – что, мол, не так уж он и замечателен, как мне показалось вначале, – но разве можно разуверить почти что влюблённую в персонаж из собственных грёз женщину, с которой Алексею доводилось отсидеть не один час за работой и разговорами о жизнетворчестве…

…Как-то, ректор, в очередной раз застукав меня в деканате заочного отделения за «раздачей прокламаций», задержал на моей разгорячённой фигуре свой морозный взгляд, и молвил: «Ольга Журавлёва, знаете Вы кто, Вы – хронофаг!» – и вышел под одобрительные ухмылки немотствующих миньонов-ординарцев. «Хроно – что?!» – только и смогла «отдуплиться» я, но Сергей – ибн, Николаевич – уже спускался по лестнице, забыв о моём существовании, напрочь.

Но когда мы с сокурсниками решили устроить знакомство профессуры с нашим, местами весьма одарённым курсом, и даже подготовили по этому поводу программу со многими номерами, Сергей Есин, после моего, завершающего представление выступления, подошёл и, одобрительно похлопав по плечу, вдумчиво произнёс: «Молодец!» – и как всегда моментально удалился.

Но тем не менее несколько раз за моё недолгое пребывание в институте всё-таки не преминул отметить: «А Вы – не наша», то есть, получается – не институтская – а чья?! Чья? Не вдруг добившись популярности, вступив в Союз Писателей, за короткое время заняв не самое последнее место в разряде «фамилий на слуху» - вдруг – «Не наша!» Это – или крайняя степень ревностного отношения к «следующим» или – провокационный ход – подталкивающий смириться и доучиться…  Ну что ж, вполне мастерски – если так!

Зато его «верная тень» – тоже, кстати, Сергей – Толкачёв, однажды в «предбаннике» владений шефа став невольным свидетелем моих смелых рассуждений о мужской, ну и непосредственно – «толкачёвской» привлекательности, надолго сделался моим улыбающимся при встрече поклонником, впрочем, как и многие мужчины по имени «Сергей» на Земном шаре.

Так всегда бывает, стоит лишь умудриться сделать что-нибудь исключительное, как сразу и набегут, насядут, запудрят и без того заполошные мозги, чтобы, погомонив немного, тот час же бросить на произвол собственных домыслов по пути к унылому дому своему – всегда, всегда так бывало. А вот действительно научишься чему-либо только у того – кого по-настоящему любишь!

И если я не полюбила по-настоящему ни одного из мастеров Литературного института, не приняла всерьёз ни одного замечания – заведомо догадываясь о элементарной зависти к чужому таланту – пусть. Зато у меня выработался иммунитет к подобным «тусовкам»; прекратились приливы ярости и непростительного в моём возрасте кулуарного максимализма, закрепился поток пустословия для безразличной, к любой здравости мысли, толпы (иссяк бисер), нормализовалось давление собственного уровня и достоинства, ну и появилась исключительная возможность – таким образом познакомиться с любопытными, а местами – весьма одиозными персонами нашего смачно интересного времени – такими как: Виктор Смирнов, Валентин Сорокин, Инна Люциановна Вишневская, Роберт Винонен, Евгений Евтушенко и ещё очень многими отмеченными быстро уходящим веком людьми...

Разве что рассказать – каким образом я познакомилась со всеми ними, чего ради – посмела сделать их персонажами своего романа...

*

Роберта Винонена я первый раз увидела в начале восьмидесятых, в своём, уже родном к тому времени – «Орехово-Борисово» – мы вместе пили домашней выделки красное вино у нашего общего приятеля, прослужившего достаточное количество лет в гражданской авиации для того, чтобы выйдя на пенсию сделаться гурманом.

Мне, в то время не было ещё двадцати, но стихи я уже писала вполне осознанно, вовсю пользуясь весьма убедительными приёмами такими, как – метафора и гипербола. Это всё выходило как-то само по себе, по наитию, возможно, в силу моего характера – горячего и непримиримого, а может быть просто – талант обнаружился...

А с Робертом Ивановичем я здорово в тот день повздорила, мне показалось, что он невероятный зануда – хоть и Роберт. В тот вечер он предложил пари – кто скорее откликнется на эту перепалку и напишет стихотворение. Я пообещала на следующий день принести готовое произведение, а он только рассмеялся и сказал, что если я не способна сразу же на месте «родить» – я не поэт! «Ну и старый же ты болван!» – подумала я тогда, – «как же можно вот так, не сходя с места, без темы, без вдохновения лепить поэзию?!» На следующий день я уже пошла в гости с листком бумаги, в котором хранилось то, что удалось мне сочинить за ночь…

Сейчас Роберт Винонен проживает в Финляндии и, скорее всего, совершенно не помнит этого случая, а мне такой опыт дал очень много.

*

…Или – профессор Виктор Павлович Смирнов – раз подцепив на рыболовный крючок своего, гурмански разделывающего мою уютную фигуру взгляда, так и тащит её на порочной лесе скользких хитрющих глаз по жизни, тщетно стараясь от повода к поводу пронаблюдать – лично удостовериться в моей исключительности перед иными представительницами бесшабашного женского сословия, ни на минуту не упуская из виду всё – что я могу себе позволить в вольном писательском окружении…

*

А «старик» Сорокин – запросто, по-державински, с места заметил, и тут же за столом благословил, заявив при всём честном народе, собравшемся на его очередном юбилее в Доме Российской Армии, после прозвучавшего в его честь собственноручного моего стихотворения «Куда ты, Русь?!», что я – Молодец! И подцепив мою девичью красоту, словно на вилку маринованный грибочек, загадочно молвил: «Что если мне что-нибудь когда-то понадобится – он, Валентин Сорокин – обязательно поможет, чем сможет, конечно…» А через некоторое время выдвинули меня в заместители секции поэтов, куда Валентина Сорокина, чуть раньше назначили председателем.

*

С Инной Люциановной Вишневской у нас сразу произошёл классический контакт – прямое попадание в самую чувствительную точку обаяния! Может быть, моя восточно-славянская внешность пригодилась, а может апрельские тезисы во взоре уловились...

Мы, с бывшей секретаршей Сергея Есина, как-то решили прямо в рабочем режиме выпить коньячку, пока Самого не было на месте. Вот расположились мы на стульчиках, наполнили стаканчики, как вдруг – входит в ректорат Вишневская. Посмотрела на нас, шкодливых, оценив всю нелепость ситуации, закурила и говорит, обращаясь непосредственно ко мне своим довольно низким, хорошо поставленным менторским голосом: «Деточка, какая же вы красавица, вы кто – поэт? Не нужно! Приходите ко мне в семинар драматургии, приходите – не пожалеете!», а после, выпив кофе с предложенным нами же коньячком, театрально удалилась. Но… 

Когда действительно назрел вопрос о моём восстановлении в студенческих правах (я ведь не бросала института – я ребёнка отправилась рожать, «а не договоры с большевиками подписывать», и даже заявление оставила по этому поводу до своего возвращения!) те, кто изначально помогали и рекомендации подписывали – с лёгкостью потом и отмахнулись, ссылаясь, якобы, на невозможность приёма «по возрастному цензу» (Надо же, как в глаза заглядывать – мой возраст всех устраивает, а как предоставить красивой женщине возможность профессионально повысить свой  статус – НЕТ! В большом спорте это называется – сбить дыхание…) «Просто – во время пути – собачка могла подрасти…» Дальше пробовать поступать я уже не захотела… А стоит ли… Мне про себя давно всё понятно.

*

Безусловно – «Жена Цезаря вне подозрений», хоть и блядь, но никто бы этого при ней не стал отмечать!

...А ведь когда-то очень давно – для Кого-то – сам факт поступления в Литинститут представлялся недосягаемым, а зато уже после поступления – ещё для кого-то этот факт, по мановению руки, потраченной, словно бледной сундучной молью, вирусом журналистики – сделается несбыточной мечтой...

Неужели и теперь только рабу подобная посредственность – так же как и в раньшие времена – тешит своим лубочным творчеством выцветшие взоры мастеров, а истинный Огнь – Огнь первозданности, шаманства, если угодно, только всех раздражает?! Или в наше время ещё возможно кого-то напугать нормативами сверху?! Или кого-то больше устраивает руководить человеческим Зоопарком, Паноптикумом, «богодельней», а не кузницей – действительно – новых литературных сил?! Ну, что ж, тогда можно только порекомендовать фельдмаршалу литинститута после своего ухода на заслуженный отдых переквалифицироваться в ночные сторожа московского или какого другого зоосада, в виду, за благо приобретённого опыта работы с «тварями бессловесными»…

…Так погрязнув в своих образованности и аристократизме – Инна Люциановна всё никак не успокоится по поводу того пьяного рабочего и сумасшедшей пианистки из кошмарной коммуналки, с которыми она, чуть только вынырнув из голодных степей Армавира, вынуждена была проживать бок о бок в такой несовершенной в смысле народонаселения столице... А может вся эта фальшивая фобия на фоне чужого ностальжирования по старой, истинной, коренно-заселённой Москве и делает непримиримыми тех, кто однажды уже имел тяжёлый опыт переезда, к выношенным под языком горьким фанатизмом местных?!  (Или есть ещё какие-нибудь причины?..)

И вовсе не моя забота – чужая глухота, а мастеров – если, конечно, они – действительно мастера и ещё хоть сколько-нибудь способны прислушиваться к окружающему их, вечно изменяющемуся миру – я искренне жалею, им-то и пристанет за всё отвечать после, но уже перед собственной совестью…

А я-то как раз из тех, кто способен одарить – тем самым рублём – на который и собралась разменять свою копейку Инна Вишневская...

…И ещё –
Прежде чем заявить, что вас кто-то там когда-то обидел или обокрал, и вы что-то при этом потеряли – нужно было, для начала, ЭТО – ЧТО-ТО, жизненно приобрести, а так – и не велика потеря...

*

Зато с Евгением Евтушенко всё было очень просто.

В кабинете Риммы Казаковой, куда я в который уже раз, как всегда забежала выказать своё почтение, в разгар нашей оживлённой беседы внезапно вошёл Евтушенко, и как раз в момент моего горячего рассуждения о том, что у меня уже есть трое детей, но и это ещё не предел!

«У кого это трое детей?» – спросил классик, улыбаясь своей убедительной улыбкой. «У меня!» - повернувшись к нему произнесла я. «Римма, кто это?!» – всё больше изумляясь моей отваге ведения диалога с мужчиной, спросил Евгений Александрович. «Познакомься, это московская поэтесса – Ольга Журавлёва…» – ответила не всегда искренняя в присутствии других женщин, язвительная Римма Фёдоровна; и как сейчас стоит перед глазами её некрасивое, вопреки Золотому сечению Леонардо, перекошенное, то ли злобой, то ли завистью несчастливого человека, то ли, просто, недоумением перед невероятным сочетанием одновременно и ветрености и благодетели и Бог весть ещё чего в одном только моём облике… 

«Так значит трое?! А как насчёт четвёртого?!» – улыбаясь ещё убедительней, спросил всё ещё юный душою, расцветкой одежды и греховными помыслами, игриво перехваченными у вожделенно заходящегося кадыка шейным платочком,  Евгений Евтушенко, обращаясь уже лично ко мне. Но я совсем не собиралась обсуждать с кем-либо свои жизненные планы, потому что уже несколько дней как была беременна собственным «Ребёнком Любви».

«У влюблённых в постели фантазии выше Дали!» – и уж кому-кому, а Евгению Александровичу об этом должно было лучше всех быть известно!

…А потом произошли и остальные встречи и контакты различной величины, прочности и значения: с давно уже обожаемым «альтистом» Владимиром Орловым, с неведомой мне до этого, но весьма обаятельной Галиной Ивановной Седых, которая также как и Вишневская, с первого пристрелянного взгляда, самолично пригласила в свой поэтический семинар. И ещё – многими, многими и многими…

Вот так состоялось моё знакомство с ведущими мастерами литинститута.

* * *

Такое впечатление, что в моей жизни всё идёт по плану – кто-то, очень мудрый и властный удачно составил его для меня: сначала я совершенно не вовремя покинула «Alma mater» потом самонадеянно вернулась, чтобы окончательно уже впасть в прозу либо «во драматургию» – но институт не захотел предоставить такой возможности – бросив на откуп истории  распределение талантов на душу населения. Зато теперь я с большим удовольствием пишу, находя в «этом» гораздо больше полезного, чем в посещение коллективных занятий, например.

Нам катастрофически не хватало денег на закуску, а есть после занятий в литинституте всегда хотелось ужасно. Немного посовещавшись, мы взяли недорогого пива, по бутылке на человека, и две порции винегрета в пластиковых тарелочках, с приличной горкой тоненьких ломтиков не слишком чёрного хлеба, щедро положенного "на бедность" добродушной буфетчицей. У нас в этом кафе были свои излюбленные, насиженные места, и мы, проворно пододвигая свободные стулья к своему столику – расселись – кто как хотел. Первые минуты нашего пребывания в тихом заведение ни чем особенным не поразили нашу, искушённую в организации собственного свободного времени – компанию. Мы сразу же навалились на винегрет с пивом, азартно заглатывая пищу, радостно кивали головами и перебрасывались частыми репликами относительно сегодняшних экзаменов. Жизнь казалась нам безукоризненно справедливой и безоблачной.

В кафе, кроме нашего, было ещё несколько круглых, как походные барабаны столиков. На таких столиках-барабанах при желании размещалась дюжина пивных бутылок и пепельница в самом центре трапезы – островком для курящих.

Постепенно с наступлением сытости стал проявляться интерес к окружающему наш столик мирку. Рядом, за соседним столиком справа просиживали очередную академическую пару три девицы в очках и прыщах. Они пили сок и дожёвывали какие-то бледные бутерброды. А вот сразу за моей спиной расположился готовый персонаж из братьев Карамазовых – милый монашек с грандиозным синяком под ясным глазом. Мы пили пиво и с интересом посматривали в сторону этого подранка, а наш разговор постепенно превратился из потока пустословия в затягивающую трясину философских рассуждений:

– Вот интересно, кто ему врезал? – Начала Анька Бузыкина, студентка первого курса, неумеренная и невоспитанная девица лет двадцати...

– Наверное, атеист какой-нибудь по пьянке возмутился – предположил Лёшка, он был намного старше всех и привести нашу тёплую компашку в это кафе была его идея.

– А давайте прямо так его и спросим об этом, интересно, что он нам ответит? – предложила я, за мной в те времена водился, такой знаете грешок организатора-первопроходца.

Мы замолчали и очень нехорошо уставились, на ничего не подозревающего монашека, который в свою очередь мирно поглощал пищу посланную ему общепитом. Сначала предметом нашего обсуждения стала скромная трапеза битого святоши – у него на столе стояло пять или шесть тарелочек с местными разносолами, ассортимент которых отличался от нашего винегрета и разнообразием и ценой. Ну откуда у нищего монашека в такое непростое для страны время столько свободных денег? Мы стали рассуждать на эту  всё ещё злободневную тему:

– Наверное, на паперти настрелял, – не унималась Анька – или кассу приходскую гребанул... ха-ха-ха! Во, даёт! А давайте скажем ему, что Бог велел со всеми делиться, а то жрать больше нечего...

– Нет, это всё шуточки, но действительно ведь судя по рангу или как там у них, он стоит почти на самой низшей ступеньке, ну может быть на предпоследней – не выше, – поддержал разговор Алексей

– Да ладно, ну его к лешему, давайте ещё пивка возьмём... – и мы стали по новой рыться в своих сумках и портфелях в поисках завалившегося за подкладку полтинничка. А наш оппонент преспокойно доел салатик и перекрестившись принялся за жаркое (вот сс...а).

Не найдя достаточно денег на ещё четыре бутылки пива мы взяли две – настроение не только не испортилось, а наоборот – как раз это и добавило куража:

– А что, если послать всю эту литературу на фиг да рвануть в семинарию, – гремела на всё кафе напившаяся Бузыкина – раз там так кормят, а? – она довольно нагло развернулась, и пододвинулась ближе к столику монашека:

– А что, сын мой, хорошо живётся вам в монастырях? – монашек чуть не подавился от такого натиска – а мы вот, дураки, в Литературном что-то забыли – не унималась Анька... Монашек заулыбался и заёрзал от стеснения. Анька продолжала?

Мы стали уговаривать разбуянившуюся Аньку отстать от несчастного человека и оставить его в покое, но та не унималась:

– Нет, ты скажи – откуда у тебя столько денег, блин! Ты же не коммерсант или новый русский в конце-то концов!? А ну, колись, откуда!?...

– Ты лучше спроси, кто ему в глаз дал – предложил Лёха, скорее из ревности, чем из интереса – он уже несколько дней из корыстных побуждений подпаивал разбитную Аньку по разным кафешкам, то в компании с подружками то в одиночку, – спроси, спроси, интересно, что он тебе ответит?..

– Да-да-да! Раз ты такой святой, кто тебе в глаз заехал в таком случае, неужели свои? Ай-ай-ай! Неужели среди служителей культа процветают разборки? Из-за девки что ли, аль за веру пострадал? – монашек смиренно улыбался и смотрел в тарелочку с яичницей, которую начал сразу же после жаркого. Мы, затаившись, ждали ответа – резонного, честного. Прошли минуты ожидания, но как говорится: Ответ нас не настиг! Интерес к монашеку стал понемногу угасать, но тут неугомонная Анька изменила тактику:

– Слушай, а как же ты явишься с таким фофаном к себе на "небеса", тебе же влетит наверное? – и она при этом посерьёзнела чрезвычайно. Монашек заметно оживился – занервничал, засуетился на своём стульчике и даже стал сначала робко, а затем всё смелей и смелей поглядывать на свою разумную земную сестру, продолжая при этом доедать кафешные разносолы – тарелку за тарелкой, пока все они не опустели. Тогда он наконец-то вымолвил то самое слово, которого мы все с таким вниманием и терпением дожидались:

– Простите пожалуйста, за мою просьбу, но не могли бы вы мне помочь – обратился он почему-то лично к Аньке – Анька расцвела:

– Какие проблемы, давай говори что случилось, щщас пойдём, и набьём морду всему приходу!..

– Нет, – глядя в пол, продолжал монашек – не надо драться, это плохо, просто я не умею пользоваться косметикой, вы не могли бы мне показать, как это делается? – и он впервые поднял свои смиренные очи на Анькину наглую, зырящую в упор физиономию.

– Давай я тебя замажу – вскочила Анька со своего места, как с углей, рванув, словно гранату, косметичку из своей сумки-торбы. Монашек даже вздрогнул:

– Нет-нет, я не могу, мне... нам нельзя... нельзя... чтобы... красили... чтобы нас трогали... чтобы женщины, понимаете? – и он застенчиво раскраснелся. Анька отдёрнула руку, готовую уже было выдавить содержимое тюбика на лицо пострадавшего и очень серьёзно посмотрела, сначала на него потом, когда мы неприлично громко заржали – на нас:

– Что вы смеётесь, человек попал в беду, а вы ржёте как дураки, – и обращаясь уже к монашеку – а что, вам вообще до женщины дотронуться нельзя что ли?

– Вообще нельзя... – отозвался монашек – опустив свои, то ли смиренные, то ли хитрые, как мне тогда показалось глазки...

– Никогда!!! – обалдела от изумления Бузыкина, уставившись на священнослужителя так, как будто он сейчас вот только прилетел с другой планеты,

– Никогда... - подтвердил её сомнения загадочный монашек – мы давали обет, понимаете... нам нельзя нарушать....

– Но ведь никто ж не увидит! – у Аньки даже глаза загорелись при одной только мысли, что прямо здесь и сейчас можно охмурить молоденького схимничка – Я сейчас сама закрашу, и никто никогда не узнает, что тебя побили...

– Нет-нет, – монашек продолжал загадочно улыбаться – нам нельзя... Вы мне только покажите как, а дальше я уж сам справлюсь, у меня вот и пудра есть с собой – и с этими словами он полез куда-то под свои одежды и извлёк оттуда помятый от времени тюбик, на котором едва уловимо, но всё-таки читалось – "ТОНАК"

– Такого гов...(!) ой, простите крема, уже давно и в природе-то не существует, где ты его достал? – докапывалась вездесущая Анька.

– Мне дали, а что не подойдёт? – и монашек наивно упёрся синим взором в Анькино лицо.

– Да нет, нормально, потянет! Давай фонарь сюда...

– Нет-нет... – затрепетала жертва закона Божьего – вы покажите как, а дальше я сам...

– Ах, ну да, я совсем забыла – трогать тебя нельзя, вот блин попала! Ну ладно – смотри... – и она стала водить возле лица несчастного своими тонкими пальцами с дьявольски алыми, чуть изогнутыми ногтищами, показывая как нужно гримировать фингал, наверное, у неё был накоплен богатый опыт.

Монашек смущённо слушал, лишь изредка взмахивая рыжими ресницами, краснея всё больше и больше, по мере приближения Анькиных пальцев. Мы, недоумевая, наблюдали за этой нелепой сценой. Смех и подколки заменились тихой жалостью. Мне казалось, что здесь, в этом кафе, сейчас происходит какое-то неведомое никому таинство – таинство нарушения запретов или чего-то в этом духе...

Монашек оказался проворней, чем все ожидали, он сам довольно сносно подкрасился – и я опять заподозрила его в чём-то гадком, поймав себя на мысли, что он это уже делал и не раз. После ритуального замазывания он аккуратно закрутил лопнувшей крышечкой крем-пудру и убрал её под свой балахон-одежду. 

– Вот спасибо-то! Дай Вам Бог здоровья и всяческого благоденствия...

Мы молча закивали, каждый на свой манер, но Аньку всё это очень оскорбило:

– А попиздить? – она изрядно набралась пива и уже не извинялась за свои выходки и выкрики, – Не-е-е, так дело не пойдёт, ты нам всё-таки расскажешь, кто тебе звезданул, или я тебя сейчас сотру обратно, как было, – бузила Бузыкина, – Люди же ждут, твою мать! Давай исповедывайся, ну?..

Несчастный, но несколько привыкший к бесцеремонности нашей шумной компашки монашек тихо начал:

– Я адрес случайно спутал. Номер квартиры не правильно записал, вот и зашёл не туда. Зашёл и говорю: "Бог в помощь, сестра Вера не тут проживает? – А мне в ответ – А мать нашу Софью тебе не позвать?! – и в глаз...

– Ба-а-а, и ты за веру пострадал, – отозвалась притихшая Бузыкина, – надо было идти в адресный стол, если неуверен... – И она с этими словами направилась в сортир, чуть не опрокинув со стула нашего заметно погрустневшего рассказчика...

...Потом мы молча вышли на улицу...

– Где сегодня живёт вера – разве есть такой адрес в адресном столе?..

* * *

…На самом деле, всё, что окружает нас в этом мире, и есть главные темы для работы, просто не все успевают это заметить у себя под ногами. Сюжетами усыпаны буквально все московские переулки и скверы. Все кабаки на периферии переполнены информацией о современном житии. Нужно только очень внимательно – бережно очень, подбирать валяющиеся прямо на полу, тут же под столиком, по соседству с помятым скорченным окурком, обрывочки чьих-то судеб, чьего-то счастья, горя чьего-то – таланта, наконец.

…Выходит, не случайно я выбрала для себя такую вот заботу – писатель.

Мне нравится время от времени балансировать на грани чуда – чудотворчества – если угодно! Попробуйте ответить себе: «Есть ли на свете что-нибудь более соблазнительное, чем возможность – прилюдно, краснея от собственного бесстыдства обнажиться, содрать с себя всю имеющуюся плоть до самой кости, а потом, медленно, слой за слоем, будто заново примеряя бывалую прочность, облачаться в тот первозданный панцирь доставшийся тебе в момент сотворения мира!…» 

…Самые прожжённые, в чаду пьяных оргий «дамы сердец» тщедушного поколения сегодняшних «Ланцелотов» – в бессильной злобе покончили бы с собой в людный день на базарной площади, если бы только узнали, скольких мужчин мира я беспристрастно разделывала в своей постели для безжалостного, долгого употребления…

Скольких влюблённых в мой летучий образ сама же бережно и укрывала своим разгорячённым, бархатистокожим, словно субтропический плод, телом. Скольких страстно целовала в пересохшие, полураскрытые, заходящиеся в приступе счастья и боли, обкусанные уста…………

…Какая, всё-таки, свобода – бродить по Земле и собирать, складывать в копилку своего опыта чужие странности…

…Какое это счастье – созерцать предмет будущих своих произведений, находящийся, пока ещё, в полном неведении того, что с ним может случиться немного позже…

…Какая радость обладать простеньким – до лёгких слёз, и мощным – до разрушающего обывательское сознание ужаса – сюжетом!

Вот какую заботу выбрала я для себя в этой – и без того сложной жизни. Вот так, ежеминутно примиряясь с чудаковатым, слегка режущим глаз, а чаще глухонемым несовершенством этого мира – и слежу порой за самыми различными проявлениями людской глупости, в свою очередь щедро предоставляя такую же возможность и другим. А время, закоренелым проводником идёт себе чуть впереди, и никогда ни на кого не оглядывается………………………………………………………………

И не ждёт………………………………………

«Всего хорошего...» – привычно прозвучало в вестибюле Дома Литераторов. Массивная дверь с неохотой поддалась, и выпустила меня на улицу, добротно застеленную декабрьским снегом. Зима в этом году, как сказанул бы кто-нибудь из наших, до геморроя засидевшихся в городе, классиков-почвенников – удалась на славу. Я, дробно перебирая ногами, подгоняемая лёгкой позёмкой, пересекла узкую улочку, и, тут же не углу примкнув к монолиту стоявшей возле перехода толпы, застыла в унылом ожидании зелёного сигнала.

Москва – и без того достаточно забитый всякими элитарными безделушками город, а тут ещё такое количество транспорта... Подогревая себя забавными воспоминаниями «из жизни писателей», я не на долго забылась.

А поток машин всё не прекращался; как плохо закрытый водопроводный кран, город выплёскивал и выплёскивал откуда-то понаехавшие автомобили и троллейбусы. Толпа уже раз или два принималась возмущённо роптать по поводу несправедливых расстановок приоритетов. Господин регулировщик, примёрзший казёнными галошами к своему посту, был очень далёк от проблем докучавших его соотечественникам. Ему было абсолютно наплевать на стоявших на пронзительном, сквозящим со всех сторон ветродуе людей, и переключать вверенный своим заботам светофор он, кажется, не собирался вовсе. За моей спиной послышались, сначала негромкие, а затем всё более отчётливые и возмущённые реплики, издаваемые отдельными заиндевевшими согражданами. Мои плавные мысли из тёплых кулуаров ЦДЛ резко перескочили на городские реалии. Я оглянулась и увидела прямо за своей спиной сведённые холодом свирепые лица женщин и мужчин. Лица выражали неудовольствие и, вполголоса ругали регулировщика да водителей, которые, с плохо скрываемым превосходством посматривали из чрева своих детищ на нас, простых смертных, не имеющих собственного транспортного средства, и вынужденных поэтому стоять у края проезжей части, клянча тоскливым взглядом зелёного чуда.

Я вдруг отчётливо ощутила пробежавший по своей спине холодок – предвестник большой драки. Мысленно я уже давно отрабатывала пламенную речь с призывом форсирования Садового кольца, и, вот наконец поняв, что так можно простоять до самого рождества, больше не раздумывая ни одной секунды, развернувшись вполоборота к примороженным гражданам – достаточно громко и внятно произнесла: «Если мы все вместе сейчас двинемся – они встанут. Три-четыре!» – и… вышагнула на дорогу....

Я даже не была уверена, что толпа сделает то же самое, поэтому не оглянулась – мне слишком хотелось быть правой.......

И у меня получилось.

Все, как по команде сорвались с натоптанных мест и бросились, лавируя между тормозящими машинами. Сигналящее многоколёсое стадо замерло, как по команде, и мне сделалось даже как-то не по себе от собственной решительности,

Эдак, вот, можно на что угодно толкнуть людей беспрецедентным примером.....

А люди спешили мимо меня, толкая друг друга – локтями и плечами прокладывая себе дорогу, и никому уже не было никакого дела до одиноко бредущего «лидера» – они получили то, чего так долго ждали, и каким образом это произошло, их больше не волновало. А я шла по обледенелому тротуару, торопливо семеня, рискуя при этом сломать высокие свои каблучки, и от неловкости улыбалась маленькой моей храбрости, попутно желая собственному честолюбию, уже в который раз столкнувшемуся с людским безразличием, дальнейших успехов в личной жизни....



О ХРИСТИАНСТВЕ – ОТ ПРОТИВНОГО.
(статья)

«Ещё раз о грехопадении» – один из первых прозаических опытов известной московской поэтессы Ольги Журавлёвой, который с момента своего написания, с декабря 1997 года, нигде ещё не был опубликован. Сама только мысль о принятии в печать этой работы казалась невозможной, из-за своего, якобы, ни чем неприкрытого богохульства, кощунства, эпатажа. Как-никак «Творец» здесь совокупляется с «Адамом», и именно измена последнего с «Евой» предопределяет классическое изгнание из рая…

Вроде бы уже пора ставить точку и преисполняться вполне искренним, оправданным гневом, присоединяясь к хору оскорблённых в своих лучших чувствах христиан.

Но автор не случайно заканчивает свою притчу цитатой из апостола Павла, как бы призывая перечитать, пересмотреть её «однозначно-зазорное» содержание. Так что давайте непредвзято подойдём к этому тексту, и не будем спешить довольствоваться слишком очевидными и броскими, слишком общедоступными и публичными, слишком непристойно раскинувшимися перед нами – выводами: в фиговых, ажурных колготках скудоумия и якобы высокой – длинноногой, по Фрейду? – морали.

Итак, Ольга Журавлёва начинает своё непростое повествование с описания вполне простых вещей – «хмурого» утра в жилище (квартире) какого-то, если хотите, советского интеллигента 70-х, «застольных» годов – и он вдруг оборачивается для нас самим господом Богом, самим Создателем мира, к чему казалось бы, нас подталкивает известный библейский сюжет?! Нет, не хочется думать, что христиане способны купиться на столь откровенную приманку, перепутав элементарную человеческую глупость с ревностным благочестием.

Не о христианском, не об ортодоксальном грехопадении идёт речь в притче Ольги Журавлёвой!

Автор – переосмысливает в своём произведении миф об обожествлённом, в гуманистической традиции, человеке-творце (или «Творце»?), показывая его последнюю, сегодняшнюю стадию декаданса: неподдельное и эсхатологизированно-откровенное убожество, зацикленное на сексуально-похотливых «тайнах» мира и новоявленного рогоносца, заблудившееся не более, чем в своих паховых кучеряшках.

Ни о каком титанизме в духе Микеланджело, Леонардо да Винчи, Александра Сергеевича Пушкина или Гёте уже не ставится вопрос. Человек-творец напрочь исчерпал свой эвристический потенциал, превратившись в насквозь узнаваемого персонажа из какого-нибудь телевизионного ток-шоу со своими общенародными и высокорейтинговыми проблемами. Наступила эпоха обожествившейся быдлократии, для которой потребна не только демократическая; но и «высокая», «христианская» «крыша». Но мы-то не будем прибегать к её действительно непристойным услугам, а лучше познакомимся с притчей Ольги Журавлёвой не без цепенящего ужаса первых постгуманистов. Не без праведного презрения первых, постапостольских христиан.

Пётр Калитин,
доктор философии, профессор,
член Союза писателей России.

…ЕЩЁ РАЗ – О ГРЕХОПАДЕНИИ
(АПОКРИФ)

ГЛАВА – 1

Утро было хмурое.

Полежав немного на животе, Он почувствовал неодолимое острое желание – это было давно забытое щемящее чувство одиночества. Перевернувшись на спину и открыв глаза сразу же вспомнил о делах к которым не приступал уже целую неделю. «Да…» – подумал Он – «Так, пожалуй, и работать разучишься, надо бы заглянуть в лабораторию и проверить ещё раз, дабы не ошибиться…»

Вставать не очень хотелось, но интерес к неизведанному манил необычайно.

Наскоро перекусив, Он подумал, что хорошо бы с кем-нибудь поболтать, о том, о сём, после завтрака, да и в шахматы с самим собой уже надоело играть до чёртиков. С такими мыслями, на ходу срывая с рогатой вешалки – (подарок одного оригинала!) пальто и шляпу, Он проворно спускался по лестнице в нижний отсек своих владений – там царило то, что обычно художники называют творческим беспорядком. «Надо бы убрать…» – промелькнуло в голове, и взгляд его натолкнулся на то, что называлось – ЕГО ДЕТИЩЕМ.

На столе лежало неподвижно обнаженное, покрытое легким пушком тело со всеми первичными признаками мужского пола. Тело не двигалось, хотя уже давно к нему был подключён аппарат искусственного дыхания.

– Видно, опять придётся всё делать самому – Он обхватил рот своего подопечного губами и несколько раз с силой выдохнул.

Тело слегка дёрнулось, подалось вперёд, словно новая жизнь хотела немедленно о себе заявить. Создатель пробовал ещё и ещё, пока, наконец, внутри в самой глубине нового существа не застучало самостоятельно первое созданное по образу и подобию мастера сердце. Температура тела слегка повысилась, но всё же потребовались некоторые усилия, чтобы сохранить это тепло во время одушевления. Творец, склонившись над своим детищем, трудился: Он массировал едва потеплевшую грудь сильными порывистыми движениями опытного кардиолога-реаниматора, прижимаясь к бледным губам своего подопечного своими губами – вдыхая снова и снова. Всё повторялось – неторопливо, методично, беспрерывно!!! В какой-то момент Создателю вдруг показалось, что его творение уже вполне ожило, но чуть прервавшись, тут же становилось очевидно, что дышать самостоятельно новый человек ещё не может.

Постепенно дыхание нормализовалось.

Набрав в лёгкие побольше воздуха, Творец в последний раз выдохнул, качнул грудную клетку и ... Наконец-то!

Первый вздох! Это можно сравнить лишь с весенним ветерком, влетевшим в раскрытое на рассвете окно, своим восторженным порывом дотронувшимся до теплой со сна щеки...

...И человек открыл глаза.

          – Кто ВЫ? – его голос, первый раз сорвавшийся с уст, не был ни груб, ни тонок, он сразу понравился Ему, этот голос...

– Я – твой друг, старший друг и покровитель, запомни это и ничего не бойся, мы одни, кругом на земле больше ни души, кроме НАС! …

– Какой ВЫ… – и человек стал изумленно себя разглядывать, пытаясь сравнить своё тело с телом своего создателя.

– Но почему я – такой… слабый? – даже расстроился он.

– Ты тоже станешь сильным и мощным как я, но на это потребуется немало сил и времени, тебе придётся многому научиться в жизни для того чтобы достичь совершенства! Не волнуйся – я помогу сейчас тебе встать на ноги, и покажу всё, чем владею, – с этими словами Он приподнял с прохладной поверхности стола, обхватив своё детище под мышки, – ещё раз поймав себя на мысли, что кожа его произведения нежнее кожицы персика.

И так, держась за руки, они направились к двери ведущей в сад.

О, что это был за сад! Что за дикая, буйная растительность, во всём своём многообразии и великолепии бушевала кругом, и, куда ни кинь взор, везде, везде были цветы – дикие, яркие – они источали тонкие ароматы, и юноша едва не потерял сознание, но сильные участливые руки тотчас подхватили его и помогли опуститься на мягкую траву.

– Какой неженка – подумал Творец, – но как он хорош в своей слабости и беззащитности, как ласково смотрят его синие глаза, как влажно блестит в этих глазах благодарность – и как это ВАЖНО……

ГЛАВА – 2

Пробудившись на следующий день Творец не сразу открыл глаза, сознание Его еще дремало… но вдруг – адам – я буду звать тебя Адам! – это имя звучит как судорожно сомкнувшиеся зубы в предвкушение чего-то очень вкусного перед тем как съесть ЭТО!

– А-ДА-А-ам-м-м… Это сродни стону давно сдерживаемого желания.

М-М-м-м… Тело Его вытянулось, чуть хрустнули сжатые в утренней судороге суставы пальцев… Творец повернул голову к лицу своего создания, чтобы еще раз ощутить его девственное дыхание.

Адам уже не спал, ему было ужасно интересно всё что с ним происходило в первый его день на земле – он тоже подвинулся немного ближе и вдруг почувствовал что-то очень твёрдое – это что-то – сильно упиралось в его бедро.

– Что это? – спросил юноша, с неподдельным интересом откидывая одеяло прочь, этого раньше не было?!… Он широко раскрыл глаза от удивления.

– Это? – ЖЕЛАНИЕ – всего лишь моё желание, мальчик, но тебе ещё рано об этом знать, потерпи, ты всё сам поймешь со временем……

…И они долго лежали так, обнявшись, будто старые друзья, заглядывая друг другу в глаза, и думали – каждый о своём – Адаму нравилось быть с Ним, а Ему доставляло безумную радость то, что Адаму хорошо в своем неведении лежать вот так и осторожно перебирать жесткие волоски на груди, давно уже стосковавшейся по ласке родных, тёплых рук. Изнеженные, они всё-таки нашли в себе силы подняться с мягких подушек – нужно было продолжать работу – такое уж было у Него правило – каждое утро делать что-нибудь, создавать что-нибудь новое, и Он поцеловав своего Адама встал во весь свой могучий рост и направился к источнику с родниковой водой, чтобы освежиться перед трудным днем.

Адам следил за всеми его движениями, тайно восхищаясь бугристой мускулатурой своего взрослого друга. Особенно его взгляд привлекало то, что так удивило сегодня утром, оно – вызывающе выделялось даже под одеждой, заставляя сознание течь вслед за взглядом, а взгляд нескромно направленный на это затуманивался при одной только мысли, что со всем этим можно делать……………………

 

Проведя ещё несколько минут в таком расслабленном состоянии, Адам решил, наконец подняться и, окунувшись в прохладном бассейне, пойти посмотреть на работу Мастера.

Тот работал в саду. Со стороны Он очень напоминал простого смертного, который присев на корточках сосредоточенно сажает морковь или горох, но Адаму не было знакомо это сравнение – он никогда не видел простых смертных и не знал, как они должны выглядеть на самом деле, поэтому это зрелище удивило его не меньше, чем предыдущее.

– Что ты делаешь здесь, согнувшись над грядкой?

– Я создаю новую форму жизни, но пока ещё не знаю, что это будет… Погоди, милый, погуляй пока… – и Он снова принялся за своё дело.

– А можно и мне попробовать? – робко попросил Адам.

– Разве тебе плохо так, ничего не делая, жить рядом со мной? – недовольно отозвался Создатель

– Нет, но мне тоже хочется сотворить что-нибудь самому.

– Нет, тебе не нужно этого знать, ну а тем более хотеть! – громко произнес Мастер и даже с негодованием отмахнулся от такой глупой выходки мальчишки – иди и не мешай мне – ЭТО – должен делать кто-то один. ЗАПОМНИ, ОДИН! И если ЭТИМ занимаюсь Я, то больше никому не стоит об этом беспокоиться!!! Ну, а тем более таким юнцам, или ты думаешь, что уже всё можешь сам?! – И глаза Его гневно сверкнули. Адаму стало до того неуютно что он даже поёжился.

– Не сердись, я ведь только спросил, – промолвил он...

Целый день потом он слонялся под сенью райских деревьев и мучился от безделья, ему было не совсем понятно, чем он хуже своего покровителя? Почему тот не позволяет ему немного поработать в своё удовольствие?

……Это была ещё одна – НЕРАЗГАДАННАЯ ТАЙНА……

К вечеру Адам утомленный и печальный, под одним из раскидистых деревьев устало опустился на прохладную траву и так заснул в одиночестве обхватив руками колени. Когда Творец нашёл Адама в таком виде, спящего и несчастного, он помрачнев, задумался: не станет ли хуже оттого, что юноша будет всё время, с утра до вечера, бродить один без внимания, не заболеет ли он от тоски?…

Он не хотел, чтобы Адам тосковал без причины, Он-то знал, что это такое – тоска, пришедшая ниоткуда и никуда не уходящая после...

– Бедный мальчик, а ведь я сильно обидел тебя. – Ему было жаль, что всё так получилось.

– А может, мне его немного развлечь? – мелькнуло в голове Создателя.

Но как? Может сотворить ему невиданного доселе зверя? Или… Антипод?! Да-да, как это раньше мне не приходило в голову – именно антипод, чтобы он постоянно изучал его и уже никогда не посягал – на святая святых – работу самого Мастера! Но что же такое сотворить?!… ЧТО?………

– ЖЕНЩИНУ! Да-да, женщину – я назову ее ЕВА! Правильно, Ева – имя-оклик, это должно быть очень поучительно и забавно, там, где у него много, я отниму у неё, а где ничего нет – прибавлю, и он долго будет после разгадывать этот "секрет природы". А главное, мой мальчик никогда не посмотрит на неё иначе – чем на Меня. Она будет убога в своих пропорциях и потешна в формах, уж я постараюсь сделать посмешнее… – так думал Творец и работал, работал, улыбаясь своей затее, и смешивал материю, пробуя снова и снова…

ГЛАВА – 3

За прошедший день Адам от обиды и горя сделался старше и спокойней. Он больше не смотрел на своего Создателя очарованным взором, в его глазах дрожали, готовые тотчас же сорваться со своих влажных полей, пролиться, затопив всё видимое пространство, первые в жизни слезы.

С наступлением ночи юноша стал ещё грустнее.

– Иди ко мне, – тихим голосом позвал его Творец. Адам не отозвался…

Он лежал, свернувшись клубочком, словно маленькое заболевшее животное; Творцу сделалось не по себе от такого зрелища, сердце Его разрывалось от сострадания.

– Ну, что же ты? – чуть ласковей промолвил Он, осторожно дотрагиваясь до едва только посмуглевшего ещё плеча юноши. Адам было развернулся, но лицо его и весь облик оставались печальным, лишь слеза, долгая, прозрачная, ползла по щеке, как капля росы стекает поутру с кожицы пушистого персика задерживаясь, оставляя после себя матовый след.

Тогда Создатель забыв обо всем, властно придвинул юношу к себе, и тот внезапно задохнувшись от переполнивших его чувств, словно утонул в порывистом объятии, крепком и мучительно сладостном, так давно желаемом им самим, но неосуществимом до сих пор!………………………

Казалось, что вокруг заиграли сотни труб, и литаврами в голове стучали громко мысли: Да! Да!!! Да-а!!! И по венам сильным бешеным потоком носилась разгоряченная кровь. Ах! Ах! Ах!…– стоял в ушах стон или вздох, или стук крови в сдавленных висках… Он то взлетал, то опускался, не всегда понимая, что сейчас под ним – небо или земля. Теперь ему нужно было только одно – эти руки, эта сила, сила его Создателя…

Потом, словно острый горячий луч солнца прикосновение и тепло этих рук так глубоко проникающее под кожу, и волосы на похолодевшей от испарины шее шевелились, и дрожь била приятно расслабляя тело, и всё летело куда-то вниз, вниз до умопомрачения. Ноги сводило легкой судорогой, и перед глазами расплывались огненные круги.

И вдруг…

Внезапная тупая боль пронзила все его существо и свет, на мгновение ослепивший сознание изнутри, погас. И всё… Всё! Мокрые скомканные покрывала и подушки и он, лицом вниз, опустошённый и счастливый, расслабленный, покорный судьбе растерзанный мальчик, раздавленный страстным желанием своего господина, лежит теперь на руинах целомудрия и ни о чем больше не думает… только лёгкая улыбка удовлетворения то и дело озаряет его, ещё до слёз детское лицо……………

Даже яркий назойливый лучик солнца не смог пробудить ото сна, сладкого и долгого, утомившегося в эту ночь Адама. Когда он открыл, наконец, глаза, то первым его желанием было скорее прижаться к груди своего сильного друга щекой и в таком положении встретить день, новый для юноши, полный умиротворения и счастья...

…Но день разительно отличался от ночи.

Создатель, деловито похлопав юношу по обнаженному плечу, направился созидать, и Адаму ничего не оставалось делать, как встать и одному отправиться гулять по саду. Он осторожно, издали, чтобы не досаждать, наблюдал за своим господином и сердце его переполняло доселе незнакомое чувство. Когда он вспоминал ту или иную деталь проведенной ночи – легкая дрожь пробегала по спине переворачивалась в груди, и, покалывая, стекала по животу, бросаясь в лицо жарким огнем возбуждения и лёгкого смущения.

В таком состоянии он дошёл до большого дерева, пожалуй, самого большого в райском саду, сел под него, прислонившись спиной, и закрыл в блаженстве глаза.

– Прекрасный день! – раздался тихий вкрадчивый голос где-то очень близко… Адам открыл глаза, но никого не увидел…

– Как отдохнули? Хотите чего-нибудь съесть?…

Адам только молча покачал головой не открывая глаз, заставив свое воображение вновь вернуться на жаркое ложе сегодняшней ночи…

– А вы ещё не видели, что сотворил сегодня один очень способный старичок? Нет?!! Так пойдите, полюбуйтесь! – и прямо перед своим лицом Адам увидел огромного змея с золотыми глазами и бронзовой чешуёй, который небрежно свешивался с толстой ветки старого дерева.

– Что тебе нужно? Кто ты? – Адам даже подскочил от такой неожиданности.

– Я?… – так, существо, живущее в этом саду уже много-много лет. Я тебя раньше почему-то не встречал. Ты кто? Ты очень похож на Него… Но – та – что сотворил Он сегодня, не похожа ни на что, виденное мной раньше! Пойдём, посмотрим, тебе будет интересно! – и змей стремительно направился в сторону заката, отливая при этом всеми цветами радуги. Адам молча побрёл за ним, любуясь таким буйством красок на невероятно узком теле.

Создатель уже закончил свою работу и теперь только придирчиво осматривал своё произведение со всех сторон. Ему нравилось то, что Он сделал.

– А, мальчик, посмотри-посмотри, правда, хорошо?! – дружелюбно встретил его Творец.

– Да вроде ничего… – безразлично ответил Адам и хотел было уже уйти, но Творец остановил его, – Это – ЕВА… Посмотри – она для тебя, ведь ты же хотел что-нибудь сделать сам – так вот – ТВОРИ!

Адам от изумления только опустился на землю и тупо уставился на девушку.

– А что я должен с этим делать? Я не хочу её! У меня есть ТЫ... Не огорчай меня, пожалуйста, я же… я же – ТЕБЯ ЛЮБЛЮ.... – и Адам обхватив голову руками разрыдался от досады и отчаяния.

– Да нет же, ты меня не правильно понял – это твоя игрушка. Играй, мой милый, забавляйся, пока я работаю. Что ты? Как ты мог подумать, что я гоню тебя прочь?! – Он ласково потрепал Адама по щеке и поцеловал в лоб, покрытый испариной. Адам немного успокоился и подошел поближе к Еве. Она была – другая: не такая, как он, и даже не такая, как виденные им раньше животные – невероятно несуразная, но что-то в ней было такое, чего нельзя было пропустить взглядом и оттого хотелось смотреть и смотреть на нее бесконечно.

Адам протянул Еве руку. Она смутилась.

– Пойдем, я покажу тебе сад, – промолвил Адам непринужденно.

– Что ж, пойдём – ответила она и посмотрела ему в глаза прямо без смущения. От чего Адам сперва даже растерялся, но собравшись с духом продолжил:

– Хочешь, я покажу тебе самое большое дерево в нашем саду? Под ним можно сидеть и мечтать, прислонившись спиной к стволу. Ты когда-нибудь мечтала?

– Я попробую – ответила Ева. И они держась за руки подошли к дереву.

– Ну, что я говорил тебе, Адам?! – прозвучало откуда-то сверху…

– Да, действительно, она невероятно чудесна, – ответил Адам змею.

Это было поводом спуститься на землю, змей медленно, кольцо за кольцом стекал все ниже и ниже, пока, наконец, весь не сполз и не улегся под ветвями, дающими тень, блестя при этом неимоверно.

Девушка зачарованно следила за этим чудом. Змей знал свое дело, и кокетничая, играл на солнце всеми оттенками своей великолепной чешуи.

– Не хотите ли чего-нибудь съесть? – предложил он, на этот раз уже Еве.

– А что у Вас есть?! – у девушки загорелись глаза…

– Да, – яблоки… – лениво отвечал змей. – Их тут много, вон, валяются прямо под ногами – даже есть противно, но на дереве растут очень неплохие плоды, хотите попробовать?… – и змей незамедлительно полез обратно, не дожидаясь ответа.

Было жарко и очень хотелось пить, поэтому мысль о плодах понравилась даже недоверчивому Адаму.

– Валяй, тащи… – устало произнес он и уселся у подножия могучего ствола. Змей долго не появлялся, а когда, наконец, приполз, во рту у него было огромное, источающее сильный аромат, яблоко!

– Вот, берите, ешьте… Последнее… – и он полез обратно и больше уже не появлялся. Молодые люди остались одни наедине с наступающим вечером.

ГЛАВА – 4

Творец придя домой не нашёл своего Адама спящим в постели и от этого страшно разозлился, но после столь внезапного приступа гнева очень испугался, сердцем почувствовав что-то неладное…

Обеспокоенный, Он отправился в сад. В наступивших сумерках трудно было что-либо разглядеть, всё вокруг пришло в движение, деревья шептались, подрагивая листвой даже при самом слабом порыве ветерка, цветы стыдливо завернулись в свои нежные лепестки от посторонних взглядов, а в траве стрекотали разнообразные насекомые, вспархивали ночные бесшумные птицы и тёмными тенями проносились над головой; жизнь только замирала, но не останавливалась, и ночь сулила миру ещё очень многое.

Побродив так с полчаса, Творец вернулся домой. Он не находил никаких слов для оправдания своего любимца.

"Что же это такое?! Куда Адам мог пойти в такой час? С кем?.. Мальчишка, да как он только посмел так поступить с Ним – его Учителем…". Было досадно, но более всего пугала неизвестность и новые, очень сильные ощущения заполняли чувства Творца – это было сродни ревности, но ревновать было не к кому, и неоправданность этих мыслей слегка успокаивала – но не выпускала из лап сомнения. Постояв босыми ногами на полу, перед раскрытым окном, Он поёжился и решил, что мальчишка ещё придет – погуляет и обязательно придёт, а как же?! Куда же ему деться?! Стало немного легче, и Творец лёг в постель, но сон не приходил. Прошёл ещё час или два, время остановилось, потеряв границы, и всё пространство вокруг было заполнено пронзительным вопросом: "Почему? Почему так произошло?…". И часы на стене, словно дразня, опять застучали: "БАМ-М-м-м, Бам-м-м, адам-м-м-м, адам-м-м-м…". "Мука. Какая мука" – думал про себя Создатель, – "И зачем я его сотворил?… Зачем?… Негодный!!! негодный… славный мой… сладкий…"

И он заснул...

         …Утро тяжело отпускало из душных объятий опустевшего ложа, Творец бессознательно, тыльной стороной ладони водил по остывшей подушке, на которой не так давно покоилась голова его любовника. Да, Он теперь твёрдо определил всю ситуацию – Адам – Его любовник, а не сын или брат. И вот, этот любовник так легко пренебрёг своим покровителем, но ради чего?… или…… КО-ГО!!!

Нужно было вставать. Позавтракав без охоты, взглянув мимоходом на свое отражение в зеркале, Создатель отправился в лабораторию. Путь Его лежал через маленькую лужайку усыпанную одуванчиками. Он невольно залюбовался их смелой простотой… И вдруг… Звонкий смех донесся до Его слуха, смех прозрачный, словно горный поток, смех ЖЕНЩИНЫ, счастливой женщины. О, ужас!… Всё сразу встало на свои места – они были вместе этой ночью… Адам и Ева… В ушах зазвенело, перед глазами всё расплылось, и, не веря до последнего момента в то, что он сейчас увидит… – Он увидел их обоих…

Мысли понеслись, как взбесившийся табун – стремительно, разом, наскакивая то и дело одна на другую…

– Где ты провёл эту ночь?!! – произнося каждое слово отдельно, вымолвил Создатель.
         – Прости, я не хотел тебя беспокоить, мы купались, – Адам опустил глаза, он еще не научился обманывать – ему было стыдно.
         – врёт…… Врёт! – ВРЁТ!!!… Чёррррт бы его побрал…… – застонало уязвлённое самолюбие Творца. – как он ничтожен в этой лжи, но виноват ли?… Виноват! ВИНОВАТ……………

– Я… не спал… я… не мог спать, где ты был? – снова тяжело вымолвил Он, пристально глядя на своего…… на этого……

И тут вперед вышла Ева:
         – Не понимаю, что здесь дурного, ведь Вы же сами ЭТОГО хотели, и что же теперь?…

Молчи, Ева, молчи! В этом твоя беда, что не дано тебе от рождения сильного ума. Не успел, да и не захотел Творец наделять такую, как ты, этим живым чудом. Учись сама, если сможешь, если выживешь – слабая, хилая женщина в этом жёстком мире больших и сильных мужчин. А пока не смей подавать даже голоса своего!

Творец уничтожающе смотрел на хрупкую Еву, и ему хотелось сдавить свои руки на её горле так, чтобы она уже никогда не издала того счастливого смеха, который так потряс Его в это утро.

ЭПИЛОГ

…С тех пор прошло довольно много лет, но каждый день, наступающий на земле, напоминал Создателю о его неудаче.

Адам и Ева, так и не смогли прижиться в доме своего покровителя. Им потом долго пришлось скитаться по свету в поисках лучшей доли, но они постепенно привыкли к тяготам и превратностям судьбы, нарожали множество детей, рассказали им сказку о седом старичке, что живет в чудном саду, о сотворении мира, о первом человеке……

…Но когда Адаму становилось невмоготу жить с этой женщиной, он уходил подальше от своего дома и искал, искал того, единственного преданного друга – который так любил и так берег его от всего, что могло доставить хоть малейшее неудовольствие.

…ОН и теперь, сквозь времена смотрит, смотрит на своего мальчика, по-отечески, содрогаясь от одной только мысли, что ему кто-то может сделать больно…

13 – ГРЕХ ЖЕ БЫЛ В МИРЕ ЕЩЁ
         ДО ПОЯВЛЕНИЯ ЗАКОНА,НО
         ГРЕХ НЕ СТАВИТСЯ НИКОМУ
         В ВИНУ, КОГДА НЕТ ЗАКОНА...
         (послание к Римлянам)

 


* * *


 

ТИТУЛ

Вверх

 

© сайт "МП".

Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru